Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи Страница 23

себя вечно молодым было бы очаровательною выдумкою для человека; но те, кто знает жизнь, знают лучше, какая в том польза. Трессиньи в испуге заметил, что он готов найти себя чересчур, быть может, молодым… поэтому он дал себе слово не заглядывать больше к герцогине, несмотря или, точнее сказать, по причине того интереса, который внушала ему необычайная женщина. «Зачем, – сказал он себе, – возвращаться в это нездоровое место, в эту яму, на дно которой бросился сознательно человек высокого происхождения? Герцогиня поведала мне свою историю, и я легко могу представить себе все роковые и неизбежные подробности ее ужасной повседневной жизни». Таково было решение Трессиньи, энергично принятое им, сидя у камина в одиночестве своей комнаты. Он заперся в ней на некоторое время с впечатлениями и воспоминаниями о вечере, к которому его ум не мог не возвращаться, как к страшной и ужасной поэме, подобной которой он не читал ни у Байрона, ни у Шекспира – своих любимых поэтов. Много часов провел он, облокотясь в кресле и перелистывая мечтательно в своей душе открытые страницы этой отвратительной и ужасающей поэмы. Этот лотос забвения заставил его позабыть его родину – парижские салоны. Ему потребовалось собрать всю волю, чтобы туда вернуться. Безупречные герцогини, которых он там встретил, показались ему несколько бледными, бесцветными… Не будучи ханжой, равно как и его друзья, Трессиньи, однако, ни словом не обмолвился о своем приключении – из чувства деликатности, которое он сам в себе порицал, ибо герцогиня просила его рассказывать всем встречным ее историю и разглашать ее по возможности повсюду… Он же, наоборот, схоронил ее в себе. Он запрятал ее в самый отдаленный, таинственный уголок своей души и запечатал печатью, как запирают флакон редких духов, который мог бы утратить свой аромат, если бы его давали нюхать всем. Это было чрезвычайно для человека с его характером! Ни в Café de Paris, ни в клубе, ни в первом ряду кресел – нигде, где встречаются одни мужчины и беседуют друг с другом откровенно, он не решался подойти ни к одному из друзей, опасаясь, что тог расскажет ему в качестве приключения с собою случай, в котором ему пришлось играть на днях роль; это опасение рисовало перед ним перспективу, которая в течение первых десяти минут вызывала в нем дрожь. Несмотря на все это, он сдержал данное себе слово и не только не вернулся в Rue-Basse-du-Rempart, но ни разу не был даже вблизи этой улицы. Он не стоял уже, как то делали прочие gants-jaunes, светские львы того времени, у балюстрады Тортони… «Если я увижу ее дьявольское желтое платье, – говорил он себе, – то, быть может, я окажусь снова настолько глупым, чтобы пойти за нею». При каждой встрече с женщиной в желтом платье он впадал в задумчивость… Теперь он полюбил желтые платья, которые раньше ненавидел. «Она попортила мне вкус», – говорил он себе, и этим способом денди в нем мстил человеку. Но «мысли демона», следуя выражению госпожи Сталь, которой они не были чужды, одолевали в нем и человека, и денди. Трессиньи стал мрачен. Обычно он бывал оживлен, привлекая к себе и в то же время внушая страх своею веселостью, как и подобает в свете, который презирал бы вас, если бы, увеселяя его, вы не заставляли его в то же время дрожать. В разговоре его уже не было прежнего воодушевления… «Не влюблен ли он?» – спрашивали друг у друга кумушки. Старуха маркиза де Клерамбо, предполагавшая, что Трессиньи сердит на ее внучку, только что выпущенную из монастыря Sacré Coeur[10] и романтическую, как бывали девушки только в ту эпоху, говорила ему: «Не могу видеть вас, когда вы принимаете этот вид Гамлета». Из мрачного Трессиньи превратился в больного. Цвет лица его сделался свинцовым. «Что, собственно, делается с господином де Трессиньи?» – спрашивали друг у друга знакомые, уже готовые предположить у него нечто вроде бонапартовского рака в желудке, как вдруг в один прекрасный день он положил конец всяким расспросам о своей особе, уложив с быстротою офицера, отправляющегося в поход, свой чемоданчик и исчезнув неизвестно куда, словно провалясь сквозь землю.

По каким местам он скитался? Кто знал это? Пробыв в отсутствии более году, он вернулся в Париж и окунулся снова в свою жизнь светского человека. Однажды вечером он был у испанского посланника, где в этот день, скажу мимоходом, толпился весь светский Париж… Было поздно. Готовились подавать ужинать. Толпа людей в буфете оставляла пустыми гостиные. Несколько мужчин задержались в карточной комнате за затянувшейся партией в вист. Вдруг партнер де Трессиньи, перелистывавший странички маленькой черепаховой записной книжечки, куда он заносил пари, составлявшиеся перед каждым роббером, увидел в ней нечто, заставившее его воскликнуть: «Ах!» – с выражением человека, натолкнувшегося на что-то позабытое им…

– Господин испанский посланник, – сказал он хозяину дома, следившему за игрой со сложенными за спиною руками, – скажите, есть ли в Мадриде еще представители рода Сиерра-Леоне?

– Разумеется, есть! – сказал посланник. – Прежде всего там живет герцог, занимающий самое высокое положение среди вельмож Испании.

– А кем приходится ему герцогиня Сиерра-Леоне, скончавшаяся на днях в Париже? – продолжал спрашивать игрок.

– Она могла бы быть только супругой герцогу, – отвечал спокойно посланник. – Но вот уже два года, как герцогиня умерла. Она исчезла, и никто не знает куда и зачем: истина окутана непроницаемой тайной! Если бы предположить, что величавая герцогиня д’Аркос де Сиерра-Леоне была женщиной иных времен, женщиной романтической, которую мог бы увезть возлюбленный… Но она в лучшем случае была столь же горда, как герцог, ее супруг, самый гордый изо всех Ricos hombres[11] Испании. Кроме того, она была набожна, как монахиня. Она жила в Сиерра-Леоне, этой пустыне из красного гранита, где самые орлы, если только они там водятся, должны задыхаться и умирать от скуки среди ее горных вершин. В один прекрасный день она исчезла оттуда, и никто с тех пор не мог найти ее. Герцог, тип человека эпохи Карла V, к которому никто ни разу не смел обратиться с вопросом, переехал на жительство в Мадрид. Никогда не произносил он с тех пор имени своей жены, не говорил об ее исчезновении, словно она не существовала. Она была из рода Турре-Кремата – последняя из Турре-Кремата итальянской ветви…

– Именно так, – прервал игрок, заглянул снова в свою записную книжечку. – Итак, – прибавил он торжественно, – господин испанский посланник, имею честь объявить вашему сиятельству, что герцогиня Сиерра-Леоне похоронена сегодня утром и что (этого вы никогда не могли бы подозревать) ее отпевали