Вертопрахи Старого двора - Матею (Матей) Йон Караджале Страница 16

драгоманов, об их искупительной жертве, о других головах, восьми по счету, срубленных ятаганом менее чем за столетие, о бегстве в Россию, о разжигании двух войн и о возникновении тайного общества Филики Этерии. В то время эти истории неспособны были меня воодушевить, настоящее удовольствие я получал только тогда, когда доходила очередь воспоминаний об ее далеком детстве, безумно далеком и необычайно красочном, проведенном лишь в наслаждениях и баловстве. Старуха, которую я видел в зеркале, тщательно выбирающая украшения при свете преждевременно зажженных свечей, была одной из тех трех неописуемых красавиц, разбивших несчетное количество сердец. И я с интересом разглядывал фотографию в рамке, на которой были запечатлены стоящие, обнявшись за талию, молодые, светловолосые, с голубыми глазами и черными бровями, три прекрасные девушки: Бэлаша, Замфира и Смаранда. Нарекая дочерей, матушка, жена сборщика налогов Пауна, посвятила каждую драгоценному камню, который выбрала им в покровители, связав их клятвой никогда не носить ничего другого и одеваться только в цвет определенного камня[25]. Сказочная история, не так ли? И это, на самом деле, лишь одна из подробностей в сказке про добрую фею, которая была моей прабабушкой. Я расскажу тебе ее однажды целиком, и ты, возможно, с удивлением узнаешь, что утонченные вкусы и мелкие, незначительные заботы, любовь к цветам и ароматам, к ценным вещам, украшениям и сокровищам, тяга к роскоши и расточительству достались нам от румынской линии рода, а не от греческой, как можно было бы предположить. От нее же досталась и красота. Страстное желание узнать, от кого я унаследовал особые склонности моей натуры, побудило меня исследовать, какова же была природа моих предков, но, кроме той информации, которую я успел услышать от старой тетушки, других свидетельств было немного, и я не смог обнаружить и понять важную вещь: речь идет о непобедимой слабости, которую я испытываю к цыганам, – ты, несомненно, заметил, как меня трогает их горькая судьба, с какой охотой я беседую с ними на их презираемом всеми языке? Я выучил его еще в детстве, проводя время на кухне с кухарем, готовившим нам холодец, дедом Станом, почти слепым стариком, который родился и жил во дворе нашего дома и оставался здесь после указа об освобождении цыган от рабства до самой своей смерти. Вместе со зрением он потерял и сон. Зимой и летом, днем и ночью он сидел с трубкой во рту у очага. Он очень любил меня, и когда у меня случалась лихорадка – говорят, меня было легко сглазить, и все в доме переживали за мою участь, – я помню, как он брал меня на руки и укачивал, из глаз его катились слезы. Так же дружелюбно смотрят на меня, озаряя прошлое своей белозубой улыбкой, и другие образы цыган и цыганок. С одной цыганкой я впервые познал любовь. То была из тех цыганок, стоящих у стены, с красной розой за ухом и танцующей походкой. Мне было шестнадцать лет. Это было во время цветения акации, вечером, после дождя. Я дал ей золотую монету и забыл спросить, как ее зовут. И больше мы не встречались.

Мой друг рассказывал мне много разных историй, нанизывая их одну на другую. Из них следовало, что он был окружен заботой и любовью, получил хорошее воспитание и основательное образование под мудрым руководством своего отца, который намеревался отправить его учиться в Париж, но госпожа Аникуца, заручившись поддержкой Сии, воспротивилась. Впрочем, и сам он не мог смириться с мыслью о расставании с такими любящими родителями, которые относились к нему как старшие брат и сестра, со временем это стало заметно даже во внешности. Кто знает, до каких пор они продолжали бы жить вместе этой уединенной и спокойной жизнью, если бы в 1877 году, вскоре после того, как ему исполнилось двадцать лет, не началась война. Итак, я снова передаю ему слово.

– Я хотел сообщить отцу о своем твердом решении отправиться на войну – решении, которое никакая сила в мире не способна была заставить меня пересмотреть. Великий Александр Николаевич, Цезарь православного мира, обнажил меч против врага отечества, и с той минуты для меня, живого или мертвого, почетное место могло быть только там, где развевались знамена Священной Восточной империи. Отец испуганно спросил меня: что на это скажет мать? – и ты можешь представить его удивление, когда я ответил ему, что именно к ней я обратился в первую очередь и она дала мне разрешение. Что моя матушка почувствовала тогда, остается тайной. И произошедшее чудо – ибо как еще я мог назвать то, что произошло? – не ограничилось этим. Внезапно в той куколке, которую мы всегда знали, пробудилась великая душа. Она открыла дом у Красного родника и превратила его в госпиталь для раненых, обустроив полностью на свой лад и демонстрируя такую компетентность, будто до сих пор занималась только этим. В свою очередь, отец получил поручение от князя Горчакова. К слову, между его родом и нашим существовали дружеские связи. Я тоже завязал одну прочную дружбу, закалившуюся в огне, – я рассказывал вам недавно о Сергее Лейхтенбергском. Если бы он был жив… С его смертью, свидетелем которой я был, для меня началась мучительная череда испытаний. Вернувшись домой, я узнал, что матери больше нет. Как и все ее родственники, она не умела быть осторожной, беречь себя. Сильно простудившись в суровую военную зиму, она не захотела лечиться и с гордым упорством не обращала внимания на свой недуг, сама навлекла на себя беду. Вдали от мужа и ребенка, измученная, она испустила дух в руках матушки Сии, без жалоб, без слез, сохраняя до самого конца ясность ума и спокойствие. Воины, чьи страдания она облегчала, плача, несли ее на своих плечах к могиле. Ужасы войны научили меня стойко переносить потери. Однако эта потеря уничтожила моего отца. Порою я осознавал, что страдаю от потери матери меньше, чем от вида еще живого отца. Несчастного было невозможно узнать, это был уже совсем другой человек: исхудалый, сгорбленный, с растрепанными седыми волосами, отросшей бородой, неухоженными черными ногтями, грязный, неопрятный… Раздирающее душу отчаяние отражалось в его стеклянных глазах, безмолвно выдававших блуждание разума. Его личное горе не заглушило скорби утраты Бессарабии; не узнай я вовремя, он бы успел отправить обратно орденскую ленту Святой Анны, пятую из шести, что были пожалованы нашему роду. Я сразу понял, что мне остается только смириться, – человек был обречен: он перестал есть, спать, непрерывно пил цуйку и курил. Так он протянул еще несколько месяцев, а затем навеки упокоился рядом