Разлад - Эмиль Мишель Чоран Страница 15

Стоит выйти на улицу, увидеть людей, и в голову тут же приходит слово «истребление».

Послать кому-то свою книгу – все равно что совершить кражу со взломом, вторгнуться в частную квартиру. Это значит посягнуть на его уединение, его святая святых, заставить человека отречься от себя, чтобы думать вашими мыслями.

На похоронах К. я подумал: «Вот наконец человек, который не нажил себе ни единого врага». Он не был посредственностью, но, кажется, даже не подозревал о радости уязвить.

X. совершенно потерял голову. Происходящее выбивает его из себя. Эта паника для меня лучшее лекарство: вынужденный его успокаивать, пытаясь переубедить, подыскивая умиротворяющие доводы, я и сам успокаиваюсь. Хочешь справиться со своим сумасшествием – навещай тех, кто еще безумнее.

Тяжелые, недоброжелательные взгляды со всех сторон. Страшно даже представить эти глаза во время бунта.

Слово «ближний» в больших городах бессмысленно. Где оно на месте, это в сельских цивилизациях: там каждый знает каждого и все могут по-соседски любить и ненавидеть друг друга.

Тантристский обряд: по ходу посвящения неофиту подносят зеркало, в котором он отражается. Видя собственное отражение, он понимает, что он – всего лишь вот это, иначе говоря – ничто.

И к чему столько ужимок, когда убедиться в своем пигмействе так просто?

Плотин[30] пережил озарение четыре раза, Рамана Махарши[31] – однажды. Но разве дело в количестве!

Если кого-нибудь и стоит жалеть, так это тех, кто никогда даже близко к нему не подступал и судит о нем только по слухам.

Этот подслеповатый человечишка нескольких дней от роду, который, неведомо чего ища, вертит во все стороны головой, безволосым, по-младенчески плешивым черепом, эта ничтожная макака, которая несколько месяцев пролежала в отхожем месте, скоро, позабыв о собственном происхождении, будет свысока поплевывать на весь мир…

Как можно заметить, едва ли не каждому из философов необходимо верить в то, о чем он говорит, отчасти даже отождествляться со своим предметом. Подобная потребность, в принципе – недопустимая, на самом деле истинное благо: только благодаря ей они в силах мыслить, не вызывая у себя отвращения…

Существуй общепринятый, иначе говоря официальный, способ кончать с собой, самоубийства были бы намного проще и случались бы намного чаще. Но поскольку каждому, кто думает наложить на себя руки, приходится искать собственный путь, он упускает подходящий момент, обдумывая пустяки и позабыв о главном.

Несколько минут пытаюсь сосредоточиться на ходе времени, приковав все мысли к появлению и исчезновению каждого мига. На самом деле сознание отмечает не отдельный миг (его не существует), а лишь сам факт ухода, бесконечный распад настоящего. Если растянуть этот опыт на весь день, кажется, распадется и сам мозг.

Быть – значит быть в ловушке.

В ненормальных семьях рано или поздно появляется отпрыск, который посвящает себя истине и гибнет, ее ища.

Что меня поражает почти у всех философов, которых я более или менее знаю, – это неспособность судить. Их дело – всегда сторона. Замечательное неумение быть справедливым. Склонность к абстракции губит мысль.

За последние лет сорок не было ни дня, когда бы я не испытывал что-то вроде скрытого эпилептического припадка. Это позволяет мне оставаться в форме и сохранять видимость.

…Видимость чего?

Люди, в любых обстоятельствах сохраняющие объективность, кажется, вышли за рамки нормального.

Что в них надломилось, что извращено? Узнать не удается, но догадываешься о какой-то глубокой травме, какой-то аномалии. Беспристрастность несовместима с волей к самоутверждению, да просто к существованию. Готовность признать чужие достоинства – тревожный симптом, преступление против естества.

«Ни этот мир, ни иной, ни радость человека – ничто не устоит перед сомнением».

В этой цитате из «Бхагавадгиты» – мой смертный приговор.

Я пытаюсь победить свое неравнодушие к ней, представляю себе ее глаза, щеки, нос, губы, охваченные разложением. Бесполезно: необъяснимое словами чувство остается прежним. Вот в такие минуты и понимаешь, как это жизни, вопреки Знанию, удается идти дальше.

Единожды поняв что бы то ни было, стоило бы в ту же секунду сдохнуть. Ведь что такое «понять»? Постигнутое по-настоящему невозможно ни выразить, ни передать никому, даже себе, поэтому и умираешь, не догадываясь, что в тебе на самом деле таилось.

Биться только над теми вещами, над которыми продолжал бы ломать голову даже в могиле.

По-настоящему меня всегда увлекали только проигранные схватки, только люди без будущего, все мании которых я принимал до того близко к сердцу, что переживал их почти как они сами. Если обречен мучиться, собственных мучений, даже самых тяжелых, уже мало, набрасываешься на чужие, присваиваешь их, становишься вдвойне, втройне – да что там! – во сто раз несчастнее.

Воспринимать «постоянное» только в отрицательном смысле, как несущее ущерб, противоречащее бытию. Постоянная угроза, постоянная неосуществленность, долгожданное и развеявшееся озарение, предвосхищаемая и лишь в редких случаях достижимая вершина. А иногда: как то, что преодолеваешь, от чего отрываешься, – так, бывает, уходят от Бога…

На опушке – подстреленный голубь. Видно, задело шальной пулей. Может только прыгать. Смешные движения, которые, кажется, забавляют его самого, придают этой агонии что-то комичное. Я было думал его подобрать, поскольку стояли холода и уже смеркалось. Но не знал, на кого оставить: во всей этой угрюмой, запертой на ночь Босе его бы никто не взял. И все-таки я попытался разжалобить начальника маленькой станции, где садился на поезд. Там я и оставил беднягу предаваться радостям умирания.

Всю жизнь мучишься неотвязными болезнями и никого не в силах убедить в их реальности. Однако, подумав, понимаешь, что в этом есть своя справедливость: роль компанейского говоруна и вечного заводилы даром не дается. Кому же придет в голову, что бывают веселые страдальцы?

Пресыщенность не только тем, чего желал, но и тем, чего еще только мог бы пожелать! Желанием как таковым.

Первостатейные святые не любят совершать чудеса и делают это поневоле, как будто их кто-то принуждает. Скорее всего, они опасаются впасть в грех гордыни, поддаться соблазну титанизма, желанию сравняться с Богом, присвоить себе Его полномочия.

Иногда, собрав волю в одно, и в самом деле сознаешь, что мог бы преодолеть законы природы. Но после подобных минут чувствуешь себя измочаленным, растратившим внутреннюю энергию, без которой не попрать и не преступить закон. Если одна только мысль о