Волны судьбы и таинственная академия - Мария Сухова Страница 11

самым запоминающимся были её очки. Массивная оранжевая оправа, яркая, как осенний кленовый лист, казалась почти вызывающей на строгом лице. Она не прятала их, не пыталась сделать незаметными — наоборот, они были её визитной карточкой. За толстыми стёклами прятались глаза неопределённого цвета — то серые, как предгрозовое небо, то зелёные, как мох у старого пруда, то почти золотистые, когда она смотрела на что-то с особенным интересом. И в этих глазах всегда читалось что-то большее, чем просто оценка знаний: будто она видела каждого студента насквозь, до самых потаённых мыслей, но никогда не показывала, что именно там нашла.

Голос её был негромким, но удивительно отчётливым — каждое слово долетало до последнего ряда и оседало в памяти, как камешек, брошенный в воду. Она никогда не повышала тона, но умела замолчать так, что весь класс замирал, и эта пауза говорила громче любых слов.

— Доброе утро, — сказала она, и в голосе её послышалась лёгкая хрипотца, будто она только что говорила с кем-то важным до звонка. — Я очень рада, что нашу Ксюшу, наконец, выписали. Теперь все мои детки в сборе.

Лаврова сняла очки, протёрла их и обвела студентов долгим, внимательным взглядом.

— Сегодня мы займёмся не литературой, — сказала она тихо, но отчётливо. — Сегодня мы попытаемся ответить на вопрос, который мучает человечество тысячи лет: что есть реальность? Или, проще говоря, мир — это то, что мы видим, или то, что скрыто за этим?

Ксюша, сидевшая на первой парте (она сегодня была в боевом настроении и хотела быть в центре внимания), подняла руку:

— А разве это не одно и то же? Мы видим мир, значит, он такой и есть.

— А если у тебя болят глаза или ты смотришь через мутное стекло? — спросила Елена Владимировна, мягко улыбнувшись. — Тогда мир выглядит иначе. А если ты стоишь на берегу озера и смотришь на отражение облаков — где облака настоящие? В небе или в воде?

Аня, сидевшая рядом с сестрой, почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она вспомнила пруд, где вода иногда казалась зеркалом, а иногда — чёрной бездной.

— Платон, — продолжила преподавательница, открывая книгу, — говорил о пещере. Представьте, что люди с рождения прикованы к стене в тёмной пещере и видят лишь тени на стене, которые отбрасывают проходящие мимо предметы. Они думают, что эти тени — и есть весь мир. А когда одного из них освобождают и выводят на свет, он сначала слепнет, а потом начинает видеть настоящие вещи. И возвращаясь в пещеру, он понимает, что другие не верят ему, потому что они видели только тени.

— Так что, мы тоже в пещере? — спросил Дима, парень в кристально белой рубашке с задней парты, и в его голосе послышалось любопытство.

— А если мы в пещере, — неожиданно подхватила Ксюша, — то кто же там снаружи, кто отбрасывает тени?

Елена Владимировна посмотрела на неё с одобрением:

— Хороший вопрос. Возможно, это те, кто видит больше нас. Или те, кто управляет тенями. В разных культурах таких называли по-разному: шаманы, жрецы, мудрецы, волшебники… Но суть одна: они видят за пределы обычного.

Она подошла к окну и указала на деревья за стеклом:

— Вот вы смотрите на дерево. Вы видите ствол, листья, кору. Но что, если дерево — это не только то, что видно? Что, если у него есть память, что, если оно чувствует? В древних текстах говорится, что некоторые люди могли слышать голос растений, чувствовать их настроение. Это не магия. Это — другое зрение. Которое можно развить, если не замыкаться на том, что привычно.

Аня вдруг вспомнила, как вчера, проходя мимо старого дуба, ей показалось, что он чуть-чуть теплее, чем другие деревья. Она списала это на солнечный свет. Но сейчас слова учительницы заставили её задуматься: а что, если нет?

Елена Владимировна вернулась к столу и взяла стакан с водой.

— Смотрите. Вода — прозрачная. Но если вы капнете в неё чернил, она станет синей. Если заморозите — станет льдом. Она меняет форму, цвет, состояние. Так и реальность — она зависит от того, под каким углом мы на неё смотрим. Философы называют это субъективностью восприятия. Но есть и другой взгляд: что существует нечто, что не зависит от нашего восприятия, некая основа, первопричина. И если мы сможем её увидеть, мир станет другим.

Она сделала паузу, давая студентам переварить сказанное.

— Задание на дом, — сказала она наконец. — Необычное. Завтра принесите мне по одному предмету, который, на ваш взгляд, хранит в себе тайну. Это может быть всё что угодно: камень, лист, монета, даже старый ключ. И напишите короткую историю о том, что этот предмет мог бы рассказать, если бы умел говорить. Не то, что вы знаете о нём, а то, что он мог бы знать о мире.

Когда урок закончился, Аня подошла к Елене Владимировне и тихо спросила:

— А если кто-то уже видел то, что за тенями? Что ему тогда делать?

Елена Владимировна внимательно посмотрела на неё, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти понимающее:

— Тогда ему нужно научиться не бояться этого. И, возможно, помочь другим увидеть. Но помни, Аннушка: не все готовы смотреть на свет. И это — тоже часть реальности.

Аня кивнула и вышла, чувствуя, что внутри неё зарождается что-то новое — не страх, не любопытство, а скорее ожидание. Будто мир только что приоткрыл дверь, и за ней оказалось что-то очень важное.

По дороге в общежитие сестры мило беседовали про Платона, про пещеру и тени. И она вдруг предаоложили: может быть, их мама — та самая, кто вышла на свет. И теперь они, её дочери, должны научиться видеть то, что скрыто за стенами их пещеры.

Глава 12. В поисках света

Сёстры вышли в коридор, и гул голосов однокурсников разбил ту особенную тишину, что царила в аудитории. Ксюша на секунду прикрыла глаза — после больницы свет казался слишком ярким, звуки — слишком громкими, и даже привычный запах старого паркета отдавал резкостью. Она сделала глубокий вдох, стараясь привыкнуть.

— У неё дар, — убеждённо сказала Ксюша, поправляя лямку рюкзака. — Я серьёзно. Она говорит такие вещи, а сама смотрит так, будто знает — знает! — что мы напишем, ещё до того, как мы сели за парты.

Аня покосилась на сестру: та выглядела бледнее обычного, под глазами залегли тени, но глаза горели тем же лихорадочным интересом,