Судный день - Александр Николаевич Можаев Страница 9

– Да я ничего… – сказала тётя Клава. – Я так просто спросила. Может, надо чего…

– Не надо, у нас всё есть.

Дядя Вова, поставив меня на землю, сказал: «Пора!..»

Машина уехала и я еще долго смотрел вслед удаляющемуся пыльному облачку. Потом и облачко исчезло, растворилось вдали, а я всё стоял на дороге, и было мне грустно.

Мама моя работала в то время на ферме, в летних лагерях, что в девяти километрах от хутора. Мне шёл тогда шестой год. Садика в хуторе не было, и я оставался в доме за хозяина. Раньше за мной присматривала баба Стеша, а теперь уже я смотрел за нею.

Мама уходила затемно и на весь день, приходила поздно, и её шатало от усталости. Я не знал, когда она спит, потому что, когда засыпал сам, мать убирала в доме, готовила на кухне, а ранним утром она будила меня и строго наказывала:

– …Корову уже подоила – в стадо отгонишь, да встренуть не забудь вечером, а то будет по горόдам шастать… у меня уж ног нет за ней, проклятою, бегать… Мешанку свинье дашь…

– Когда давать-то? – деловито хмурился я.

– Как завизжит, так и дашь, она о себе нагадает… Воды из родника наноси, – продолжала она наставления. – Ведёрком тяжело будет, так ты чайником… Да не свались, смотри, осторожно… Чего прикажет бабушка – выполняй. Обед на столе оставила. Попросит – покорми…

Но бабушка ни о чём не просила, и я, изнемогая от скуки, теребил её руку.

– Ба… Баба, ну попроси есть – я кормить тебя буду…

А баба смотрит на иконы и молчит.

А ещё мама наказывала мне:

– Если баба Стеша умирать будет – лети по соседям…

Я сидел и всё ждал: когда это баба умирать будет. Нет, не умирает.

– Митрий, – слабо дребезжал её голос. – Там на полочке… за травами… конфеты… Клава привезла. Возьми, посластись…

– Нельзя, – вздыхал я. – Это как ты помрёшь, тогда поминать будем.

– А ты щас поминай, щас. Это ничего, что живая. Поминай…

Я ел конфеты. Из маминого шкафа, где помимо посуды хранились ещё какие-то пахучие травы и слипшиеся пальчики свеч, доставал покрытый черным лаком пистолет, затаив дыхание нажимал на курок и мечтал о том времени, когда вновь приедет дядя Гриша и комната заполнится сладостной гарью стреляных пистонов.

А дни всё шли и шли. Старуха всё так же лежала на своей кровати, смотрела на иконы, лампадку поправлять заставляла, шептала молитвы или просто молчала часами. В комнате полумрак, смрад, но я уж обвыкся, только когда во двор выбегал – слеп от солнца и голова кружилась, земля ускользала из-под ног, и не хотелось больше идти в дом. Я на некоторое время задерживался на крыльце, тоскливо смотрел на пруд, откуда неслись счастливые визги моих сверстников, и, повинуясь какой-то неведомой силе, возвращался в комнату.

…И вновь полумрак, вновь постанывает, что-то шепчет на своей постели старуха, и глаза её, обращенные к иконам, плачут.

Я поправлял лампадку и рассматривал вблизи «Матерь Божию» и юного желтоволосого Христа на её руках. В хилой фигурке Христа, в округлых голубых глазах читалась печаль и кротость. Мне сразу вспомнился соседский мальчик, умерший весной от какой-то неизлечимой болезни. Мальчик был старше меня и, наверное, посильней. Как-то я отнял у него губную гармошку. У него был точно такой же взгляд…

А рядом, уже с другой иконы, на меня грозно смотрел какой-то древний святой. Суровый прямой взгляд его проникал в меня, и я терялся, робел и спешил поскорее спуститься на пол, спешил уйти, спрятаться от этого взгляда. Но где бы я ни был в комнате, едва поднимал глаза, тот же строгий взгляд находил меня. Повсюду: и у огня лампадки, и на стуле у постели бабы Стеши, и в другой комнате у окна, даже на улице по пути к роднику – я чувствовал на себе тяжесть этого взгляда. С каждым днем я томился больше и больше.

Однажды, дождавшись, когда уснёт баба Стеша, я поднялся к иконам и, щедро слюнявя карандаш, зарисовал глаза своему деспоту.

– Митрий!.. Что, это Митрий?! Господи милостливый… – проснувшись, испуганно зашептала старуха.

– А чего он на меня смотрит… – насупился я.

– Митрий, сотри!.. Щас же сотри, Митрий!.. Сотри-и!.. – Она даже попыталась приподняться. – Грех, Митрий!.. Грех…

– Он смотреть будет… – упрямился я.

– Ну, погоди, явится мать, она тебе портки скинет… – обессилев, плакала баба Стеша. – Она тебе напорет ж… Напорет, бессовестный…

– И-и никогда в жизни не напорет… Она только грозится напороть…

Нет, мать меня не порола. Мокрой тряпицей оттирая икону, она шептала сквозь всхлипы:

– Что же ты натворил, Митенька… За что мне горе такое… Что же натворил…

И баба Стеша, ловя мое плечо своей костлявой рукой, вторила ей плачем…

– Кайся… кайся, бесстыжий…

Я молчал, время от времени лишь отдёргивая от старухи свою руку.

…Но потом, когда уходила мать на работу, когда забывалась в дрёме баба Стеша, я поднимал к иконам глаза и шептал:

– Богушка, милый, прости меня… Мне страшно, когда ты смотришь…

Прошло много месяцев. Закружил ветер пожухлые листья. Реже стало гостить в нашем доме солнце, и днями лишь царапался в окна дождь. А я всё так же сидел и томился у постели бабы Стеши.

– Ничего, Митенька, – говорила мне мама. – Скоро уж зима – работы у меня поубавится – будет тебе легче.

А мне что, я и так не умариваюсь – скучно вот только.

Каждый вечер мама меняла постель под бабушкой, и в это время та чувствовала себя особо неловко. Она хватала мамину руку и, отводя в сторону взгляд, шептала:

– Не серчай на меня, Полюшка, не серчай… что пришлось вот так…

И затем уж обращалась к иконам:

– Господи, за что мне мученья такие?.. Господи…

Часто в нашем доме бывала Аристарховна – старуха, жившая по соседству. Некоторое время она молча просиживала у постели бабы Стеши, поправляла на ней платок, одеяло и затем уж вздыхала:

– Жива?..

– Жива…

– …Горюшко-горе…

– Может, Бог даст, помру?.. – с надеждой поднимала на подругу глаза баба Стеша.

Аристарховна не отвечала. Посидев ещё с минуту, уходила не попрощавшись, и из коридора, пока она искала калоши, слышался шёпот:

– Ох, горюшко-горе… И не даёт же Господь смерти… Не дай Бог мне так случится – кто за мной смотреть будет… Ох, Стешенька-Стеша, мученица сердешная…

А я ей вслед: