Сиамский код - Александр Леонидов Страница 85

– Когда ты догадался? – глухо рычал я, через ладони, которыми закрыл лицо.

– Послушай, Ацхи, ну я же не идиот! Я столько лет рядом с тобой, думаешь, я не понял, что вы за парочка? Давай так: я пущу тебе пулю в лоб, и рука не дрогнет, если ты положительно ответишь на один только вопрос: Аня бы этого хотела?

– Тедди, зачем ты…

– Поклянись мне, дай слово дворянина, что не лжёшь, если ты считаешь, будто Аннэ Халла фон Клотце именно этой пули для тебя желала бы! И я сделаю. Но только её именем, слышишь, Ацхи, только её именем…

– К чему врать… – сдался я. – Разумеется, Аня бы мне не позволила. Она была фанатичка, ты ведь тоже это понял? Для неё всегда дело было впереди нас с ней…

– Ну, вот ты и сказал, Ацхель, сказал, чего нужно, а теперь стисни зубы и живи дальше! Прибереги слёзы «до после» победы! Доделай за Аню то, чего вы с ней вместе начали… А я буду рядом, и буду отпаивать тебя ромом. Потому что, когда ты сегодня напьёшься в дрезину, а ты это сделаешь, я прослежу, то лучше ты проболтаешься о чём-то секретном мне, чем другим людям…

– …Нет, я не вернусь с тобой, и не планировал возвращаться с вами, с тобой и Аней! – говорил он пьяно через несколько часов в отдельном кабинете дорогого банкогского ресторана. – Я друг тебе, я был друг вам обоим, но я белый, а ты стал красный… Парадокс, но это нисколько не мешает нам оставаться друзьями! Одно дело – выпить с хорошим человеком, славным парнем, и совсем другое – уверовать в тупую химеру, рождённую праздными и оторванными от жизни теоретиками!

– Анюта верила…

– Анненьку не трогай, это святое! А где это – там и юродство блаженных… Ты мне про себя скажи! Вот ты, человек с петербуржским образованием, действительно веришь, что народ можно освободить, распрячь из-под хомута, но так, чтобы поля вспаханными оставались?

– Тедди, я доказал себе от противного. Ты знаешь, что Совдеп мне чужд этикетом, эстетически, да, впрочем, и этически тоже! Я их этику не понимаю и не разделяю – «все мы от обезьяны родом, а посему должны любить друг друга»… Но я, как и ты, воочию видел им альтернативу, то единственное, что история даёт им на смену…

– И что?

– Народу навязывают войну, террор и резню от колыбели до могилы, по безысходному кругу! Давайте, говорят, драться, и последний, кто всех перебьёт, – все вкусняшки и получит. А нужны ли они, вкусняшки-то, такой ценой, а, Тедди?

– Ты мне зубы про цену не заговаривай! Ты скажи лучше – кто это такие, которые «навязывают»? Ты, что ли? Или я? Кто эти чудо-богатыри, которые супротив народа вышли – да ещё его и одолели? Твой Пибул – такой мастер кунг-фу, что всех тайцев через бедро прокинул, сколько их там бишь мильонов? Аль помог ему кто? Так ты скажи, кто?

Редзет, распаляясь, был неумолим:

– Цивилизация с её здравым смыслом и разумной достаточностью, с её «аксиомой продления» – может опираться на Церковь. Она может опираться на партию фанатиков. Но она не может опираться на народ. Народ – хищник, он пьянеет от крови. Народ, как тигр, мил только в зоосаде, но не в засаде…

– А что же ты Халве нашей этих вопросов не задавал? – только и смог выдавить я из мутного нутра своего.

– Я при Аннушке не спрашивал, я её берёг от слёз, но ты мужескаго полу, тебя щадить не стану! Кто же те силачи, которые народам мира навязали фашизм, от Гельсингфорса до Лиссабона?! Молчишь?

Я действительно молчал, играя в гляделки с жидкой маслянистой дрожью на поверхности почти доверху налитого стакана рома. Иногда, как говорится, «скупая мужская слеза» подсаливала пойло, падая в стакан весенней капелью. Было дело – гнил я гноем, а теперь таял слезами по весне, как Снегурочка…

Теодорих фон Редзет сверкал глазами, с грохотом отодвинул свой стул, встал и забегал из угла в угол, благо пространство было тесновато, и далеко забегать ему не давалось:

– Не говори, что народу обманом навязывают войну, террор и резню! Не надо лгать, что народ не хочет войны!

– Но позволь, Тедди! – вклинился я, и то только ради Аннушки, чьей улыбкой теперь дорожил больше своего бренного земного существования. – Русское православие, конфуцианство в Китае, которое ставит гражданскую службу выше военной, и…

Третьего я как-то и не припомнил. Вертелись у меня на устах испанская лень сиесты – но как быть с испанскими зверствами, итальянское цитрусовое легкомыслие – но куда девать Муссолини?

– Большая часть народов, – отрезал сурово мой старый, но открывшийся с новой стороны Теодорих, – мародёры, выжиги и стервятники, и ждут войны, как из печки пирога! Потому как полагают войну единственным средством поправить свои дела. Устроить экономическую жизнь на началах разума, справедливости – кажется им делом недостижимым, при этом непонятным от большой сложности и, самое главное, – слишком долгим и трудным, по сравнению с мародёрством и захватным правом, быстрой рабовладельческой карьерой оккупанта. Вот это правда жизни. Я раньше думал: если вы с Аней поломаете народ, поломаете хребет этой земноводной гадине, заставив этих нелюдей жить по-человечески, рукоплескать буду! А теперь ты один остался… Действуй! Действуй, даже если заранее убеждён, что проиграешь, потому что от смерти всё равно не убежать, и она любого приберёт, а вот у жизни другого смысла – нет! Ваши с Аннушкой враги живут только, чтобы пожрать и посрать, а всё остальное – включая и массовые убийства – лишь вспомогательно двум этим единственным целям.

– И ты считаешь это правильным? А нас дурачками?

– Дурачки вы и есть…

– Иди и добей, сдай, если так…

– Вот и сейчас от дурачка слышу! Сдай! Ты ж меня не сдал! Я вас, хоть и дурачков, – а на простейших амёб не разменяю! Хочешь, чтобы Аня жила, – делай то, что она хотела сделать: уводи японцев на юг, черт тебя дери, Сусанин ты гребаный, Ацхи!

* * *

По личному распоряжению генерала Сарита Танарата, командующего сухопутными войсками, останки супруги Фан Кло сохранили до приезда её мужа, в чуде тогдашней техники, недавно установленном холодильнике морга для высокопоставленных особ. Прогресс входил в нашу жизнь, ХХ век, улыбчивый и таровитый на услуги убийца, удивлял на каждом шагу и за каждым поворотом своей извилистой