Штурмовик Прибылой - Владимир Дмитриевич Пронский Страница 76

– Тогда давай чаю попьём.

– Ещё немного поваляюсь, – расслабленно отговорился Семён и вновь закрыл глаза. А в голове – мысли вереницами. Нет им укороту, они кружат вокруг, цепляют нервы, обостряют чувства, они наполняют душу тревогой, а если вдруг появляется в них просветление, то оно ненадолго, оно мимолётное, и много, наверное, времени должно пройти, чтобы забыть всё то, что забыть пока не удаётся.

И главная мысль: как соединить мыслимое и немыслимое, и соединяемы ли эти понятия? Он вспоминал события последнего времени, особенно с начала СВО, и столько виделось жизненных изломов, столько неурядиц и разочарований, будто кто-то специально ломал привычный уклад, наполняя его событиями, которые и представить ранее было невозможно. Или для того война и начинается, чтобы всё перевернуть, перетасовать людей и превратить их в послушный пластилин, из которого можно лепить что угодно. А самое главное и страшное в этом послушании – это столкновение народов, считавшихся до определённого дня братскими, и беда одного из них в возвышении себя над другим, запрете говорить другому на родном языке, молиться своему Богу. Как могут они теперь считаться братскими, если не осталось взаимной веры и уважения? И нет теперь сил, какие могли бы их объединить, помочь раскрыть души навстречу друг другу. А если это когда-нибудь и случится, то всё равно саднящая зарубка останется навсегда, и не будет никому покоя, даже если война когда-нибудь закончится. И никто в этот момент не убедил бы Семёна Прибылого в обратном, а он мог об этом сказать кому угодно и когда угодно.

«Или я один такой? – спросил у себя Семён и сам же ответил: – Мы все такие!»