Судный день - Александр Николаевич Можаев Страница 66

На пятый день Заверюха на своей служебной «Ниве» подкатил к типографии и, передавая кипу бумаг, сказал:

– Срочно! В одном экземпляре… Нет, лучше в трёх, вдруг потребует три… В трёх экземплярах «Праздничный Выпуск» – всё, что здесь есть…

Скоро он уже уверенно входил в свой кабинет; небрежно бросил на стол перед Павлом Николаевичем газеты. Тот свернул гармонь, перелистал густо заполненные его стихами страницы. Зачем-то поднёс к лицу и понюхал.

– Не боись! – переходя на жаргон Павла Николаевича, заверил Заверюха. – Настоящие!

– Всё напечатал?

– Всё не вместилось – избранные.

– Ладно… – благосклонно простил его Павел Николаевич, сгрёб и кинул газеты за пазуху, и только потом грянул на прощание «Дуню».

Бывало, поспорим за что-то с Жекой, я и скажу шутейно:

– Вот позвоню вашему атаману Носачу, – он тебе плетюгана припишет…

Жека оскалится своей широкой улыбкой, да тут же и пообещает в ответ:

– А я к тебе дядю с гармоней пришлю!

На том и спору конец.

* * *

С началом войны границу закрыли, и Павел Николаевич уже не приходил ко мне со своей гармонью, и больше мы с ним не виделись.

Недавно я повстречал Валентину Сычёву – соседку его. Приехала она к нам в хутор со своим Захарычем, проведать его подворье.

– Как там Павел Николаевич? – весело спросил я.

– Ох… – выдохнула она. – Да ты ничего не знаешь?!

– А что должно знать?

– Так нет уж его давно, нашего Дуни… Пятый год, как отпели…

И только тут, от Сычихи, я узнал о последних днях Павла Николаевича.

– Как только наши ушли за Донец, – рассказывает она, – тут на другой день и заходит «Айдар». Первый день им не до нас было – машины делили, которые побросали беженцы. Потом, когда с этим делом уладили – государственными делами занялись. Захватили администрацию, флаг свой чёрно-красный повесили. Говорят главе:

«Быстро давай список сепаратистов».

«Нет у нас таких…»

Тут Блажеёнок заходит:

«Поехали, покажу…»

Давай колесить с ними по хутору – сепаратистов искать. Многие успели через Деркул перескочить, но пятерых молодых ребят, – вся и вина их, что ленточки георгиевские одевали, да на митинги в Луганск ездили – похватали и увезли. До сих пор след их простыл. Куда только матери ни писали – везде один ответ: «Среди зрештованных нет». А Витька Клык, ты, Атаман, должен его знать – фермер с Югановки, тот такое рассказывал…

Валентина опасливо озирается и переходит на шёпот:

– Говорил Витька своим: «Пахал ночью поле, тут подходит крытый брезентом КамАЗ. Вытянули меня с трактора, мешок на голову натянули, посадили на жопу под колесо. “Сиди, – говорят, – тихо – ещё поживёшь…” А сами тут же посерёд поля стали яму копать. Испугался, думал, что мне… По голосу угадал одного – Блажеёнок. Выкопали, и что-то кидают туда. По звуку мягкое, как будто тела человеческие… Закопали. Потом запхнули меня в трактор. “Паши. Чтоб всё сплошь чёрным было. На другой же день озимку посеешь. Проверим. А вякнешь – сам туда же пойдёшь…” Сел и пашу. До утра пахал, пока поле не кончил. Всё боялся, что теперь и за меня возьмутся. Огляделся, а КамАЗА уже и нет…»

Все попритихли в хуторе, спрятались, боятся из-за занавесок высунуться. А Павлу Николаичу и байдюжи. Сел у двора на лавочку, развернул гармонь и во всё горло «Прощание Славянки». Голову скособочил, так, что чуб до носа свалился, и так громко выкрикивает… А глотка у него сам знаешь какая – на одном конце хутора запоёт – на другом слухают… «И зовёт нас на подвиг Россия, веет ветер от шага полков». Как специально дратует их…

Вот на это летит Блажеёнок:

«Гимн оккупантов играешь… Щас я тебя зарештую!»

А тому хоть бы хны, усмехается в усы и дальше себе играет. Блажеёнок потурсучил-потурсучил его, а сам одолеть не может.

«Ладно, – говорит. – Сёдни ж к вечеру будешь сидеть у подвали, поки мхом не покроешься…»

С тем и ушёл. Мы с Евдокией Александровной всполошились, втянули его домой; с нами то он не шибко поспорит… Втянули, ругаем его – лишь ухмыляется. Ждали вечера, но у Блажеёнка что-то там не заладилось – не явился… «Обошлось», – думаем. Утром вижу: Евдокия Александровна в школу свою потопала. Только ушла, вот и они идут вчетвером. Попереде Блажеёнок – ведёт, значит. И трое не наши… Вот уж в проулок, к нам повернули. Я бегом к Павлу Николаичу. Влетела, кричу:

«Беги, дядя Паша! Беги… Идуть за тобой!..»

А тот одетый по-будничному – в одних трусах. Заметался по комнате, то рубаху ухватит, то штаны, а одеваться некогда, те уже вот они – близко. Бросил он и штаны, и рубаху, схватил самое дорогое – гармонь, да как есть в трусах и побег огородами. Те увидали – следом. Он к леваде, они к леваде. «Хоть бы, – думаю, – успел до Деркула добежать. Перескочит – там уж Россия». Вижу: отпустили его, не бегут уж за ним. Стали на пригорочке, закурили. Тут как ахнет – лист с деревьев посыпался. У меня аж под ложечкой заскребло. А те потоптались ещё с минуту, огарочки свои бросили, да как ни в чём не бывало и пошли назад. Тут и Евдокия Александровна прилетела. Расхрыстанная вся, держится рукою за душу. Видать, сердце неладное подсказало. В хату – нет Павла Николаича.

«Где он?»

Я ей сказала всё, как есть. Села она на стул, да как закричит… Сроду не голосила, а тут… Стою и не знаю, что и делать с ней. А она собрала себя в кулак, встала, сопли по щекам растёрла.

«Пойду», – говорит.

«Куда ж ты пойдёшь? Ты и не знаешь, куда искать. Сейчас Захарыч мой тебя отведёт».

К Захарычу, а тот скукожился, голову в плечи вобрал, молчит, и только ладошкой перед собой машет.

«Давай, Александровна, я с тобой. Я видала, куда он нырнул…»

Пошли. Вот и пригорок, за ним стёжка к леваде. За нею уже Деркул, граница. Тут и я заробела, стала.

«Не пойду дальше – страшно…»

«Я сама», – говорит и пошла.

Догоняю её, уцепилась сзади за кофту, не отстаю. Расступились деревья – поляна. Когда-то сена здесь косили. На краю левады лежит Павел Николаич, – одну руку откинул, другой гармошку к себе подгорнул. Ног нет, кишки с живота растекаются и над ними уже мухи зудят, а личико белое-белое… Ветерочек волосики на голове шевелит, рот приоткрыт, будто бы песню играет, белёсыми глазами на солнышко смотрит… Села Евдокия Александровна рядышком на почерневшую травку, сняла с себя кофтёнку, прикрыла