Судный день - Александр Николаевич Можаев Страница 4

– Чаво это не доглядел? – недоумевает рыжий.

– «Чаво-чаво». Не доглядел, как жена Россию Чабайсам продавала. Чёрта беспалого выбирала, а тебе и байдюжи было, спал в камышах.

– А ты не выбирал?!

– Так обдурили ж… Теперь на марсабесах ездют, а мы тут чубы дерём. Разве ж в нашем поезде их искать?..

– Зато эти подгавкивают… Поджидки…

Какой-то интеллигентного вида очкарик запальчиво рассказывал о вселенском еврейском заговоре и о доктрине Даллеса. Толпа слушала его урывками и избранно реагировала лишь на самые понятные ей тезисы.

– Стреля-я-ять!.. – Шалый зачем-то смотрит на меня в упор тяжёлым остановившимся взглядом, и холодок бежит по моей спине – столь реальны кажутся его намерения.

– Вы, коммуняки, отца моего сгноили…

– А вы жидам продались.

– Это Ельцину что ли?

– И Ельцину, с его Чабайсами да Абормовичами… Откуда они взялись на нашу голову?..

– И ведь только подумать – какое живучее племя! – подхватывает кто-то. – Сперва одну революцию сочинили – коммунизмом крестили, а как не сладилось – они первые в демократах, и опять теми ж граблями крестят нас. А вы, дураки, лупцуйте друг друга!..

Эх, пей, Кузьма, да Ваньку бей, Кузьма,

Да не робей, Кузьма, пинжак снимай!.. —

веселит народ своими песнями Ваня Шлак.

А вагон всё кипит, не унимается.

– Коммуняки у нас отняли всё, деда моего с куреня на мороз выгнали, а Чабайс ваучер дал…

– Вас жиды за тридцать сребреников покупают, потом Америке всех гамузом сдадут…

– Ну что ты такое мелешь, нужны мы той Америке своим гамузом…

– Погодь, ещё отрыгнётся вам той ваучер. Отрыгнётся…

– А он теперь на той ваучер домик в Париже купит, – хохочет народ.

– Погоди куплять – жопу подтереть нечем будет…

– Стрелять!.. Всех стрелять!.. – сжимает кулаки Шалый, и снова крестится старуха в дальнем углу.

– А ты резолюцию 28-го партсъезда читал?.. – по-прежнему пытается что-то доказать своему невидимому оппоненту багровый, как боевое знамя, ветеран.

– Матерь-родная – какие люди с нами здесь ездиют!.. Резолюции помнят и чтут!.. – гогочут вокруг.

Шумит, задыхается в мате поезд, идёт по вагону весёлый дурак Ваня, улыбается своим пустым ртом.

От революции до резолюции

Наш паровоз лети вперёд!.. —

хрипит дырявая гармошка в его руках.

– Давай, братва!.. – трясёт он своим седым свалявшимся чубом. – В рыло друг друга, в рыло… – веселей дорога! Бей своих, чтоб чужие боялись!..

– Ваня, сядь, посиди, родимый, не мыкайся, – берёт дурака за руку старуха. – Дыхни чуть, пока не упал. Небось, нынче и крошки во рту не держал?

– Спаси Господи, – отвечает Ваня. – Не голоден…

– Ты хоть скажи: что с нами сталось? – спрашивает старуха.

– Я тебе, бабушка, притчу вспомню, – говорит Ваня. – В аду старый бес поучает молодого: «Вот три котла с грешниками. С первого глаз не своди – того и гляди разбегутся. На второй одним глазом поглядывай, там, если кто и выскочит за бутылкой, тут же назад заскочит, а за третьим котлом можешь совсем не смотреть, в нем, если кому и вздумается выпрыгнуть – его свои ж за ноги и втянут обратно». Мы, бабушка, сейчас в третьем котле кипим…

А поезд шумит, хрипит, вопит… Спорят люди, рвут на себе последние рубахи…

Я не стал вмешиваться в их спор. Кто из них прав, кто виноват, я не знал, да и поныне не знаю. Ваня Шлак наверняка знал. Но нет уж того ревущего поезда, разобраны рельсы, пропиты шпалы, разрушены последние полустанки. Вместе с ними сгинул и Ваня – некому теперь рассудить.

Чиканы

Хутор, в котором я родился и провёл своё детство, стоял глубоко в степи, обочь больших дорог. Когда-то в нём проживало более тысячи душ народа. «На воскресных службах в церкви негде было стоять», – рассказывала бабушка. Потом расказачиванье, раскулачиванье… Храм приспособили под свинарник, и Господь навсегда забыл об этом месте.

Сейчас хутор уже исчез. Осталась от него лишь гряда кредяных бугорков, петляющая вдоль Терновой балки, заросшее бурьяном кладбище, да ещё присказка, живущая в моём сердце:

Куркин – славный хуторок,

Чёрт по балке разволок.

…Присказка и картинки моего детства…

Каждый краёк в хуторе имел свое прозвище: Кобели, Матрёновка, Бугаевка… Наш куток звали Чиканами. Это прозвище прилипло к нам из-за двух старух Чиканих, проживающих по соседству с нами, в крохотном флигельке, подаренном им колхозом.

Мы жили в большом, но уже покосившемся от времени курене. В семье нас было трое: я, моя мать и бабушка Дуня. Отца я не помню, он утонул пьяным в колхозном ставке, когда я был ещё слишком мал, чтобы помнить.

Напротив нас – усадьба деда Орла. Орёл жил один. Ещё в коллективизацию его со всею семьёй ссылали в Сибирь. Там от болезней погибли жена и все пять его дочерей. С Орлом я крепко дружил. Когда-то он научил меня вязать к леске крючки и в зиму ставить на зайца петли. Бывало, пристраивает петлю на тропе и приговаривает:

– Гляди, покуда живой… Вот так! Понял… чем дед бабку донял?

– Понял…

– То-то ж…

Правда, нрава Орёл был крутого, и, если что было не по нём, он меня лихо налаживал, и я, обиженный, уходил. Но уже на следующий день он весело щурился из-за своего плетня:

– Санько, табаку хочешь?

– Не хочу…

– Что так?

– Баба лупить будет…

– Вот беда с твоей бабкой… Кабы не она – щас бы и закрутили… Ладно, будя тебе сопеть, пошли зайца снимать.

И я, забыв про обиды, тут же бежал к нему.

Справа от нас в обшарпанной, немазаной хатёнке жили сёстры Чиканихи. Старшая Шурка и младшая Лидка. Обеим уж под восемьдесят. Бабушка Дуня рассказывала, что до революции были Чикановы из беднейшей семьи. Отец – пропойца, мать – потаскуха, ни кола ни двора… Росли девки полуголые, злые, часто дрались между собой в кровь. Над ними смеялся весь хутор. Потом – революция. Глядь – они в комитете бедноты первые активистки. Постриглись, красные косынки повязали, преобразились: смотрят сурово, с вызовом. В то время их вся округа боялась – не до смеху стало. Кто когда плохо глянул, не то слово сказал – всё вспомнилось. Они решали, кого выселять, кого миловать. Сами, с шайкой уполномоченных, и кулачили, сами чужое добро делили.

Шло время. Минула пора рушить, нужно было что-то строить, а на это у сестёр тяму не было, – породочка, она верх при любой власти берёт, и скоро те, кто был поразбитней и хватче, оттёрли