Судный день - Александр Николаевич Можаев Страница 39

– Нет, не специально, – оправдывался я. – Я всегда по воротам целю, но там каждый раз твоя харя!.. Я ж не виноват, что у тебя морда шире ворот!

Тактика игры у обеих команд была одна: все в защите, и все в нападении, поэтому сутолока вокруг шайбы была плотной. Из наших лучшим был, пожалуй, Кудин – быстрый и вёрткий. Он лихо уходил от столкновений, ловко перепрыгивал через подставленные противником клюшки, поэтому уверенно достигал своей цели.

– Ку-дин, Ку-дин!.. – без устали кричала Натаха.

– Шай-бу, шай-бу!..

– Есть плюха! – ликуют болельщики.

Жека своей манерой напоминал известного в те годы Фила Экспозито. Он, не утруждая себя манёврами, словно таран прошибал толпу. Ему даже клюшками под ноги ширять опасались – сломает клюшку. Встречаться у него на пути никому не хотелось, и только я, извечный его соперник, бросался наперерез. На полном ходу мы так звонко бились с ним лбами, что искры вышибало из глаз. Потом оба мотали головами и ослеплённо шарили по льду руками в поисках шапок.

– Хорошо хоть мозгов нет, – комментировал с брёвнышка Павел Николаевич. – А то б хана обоим…

Он хоть и болел за своих, но умел искренне радоваться каждой заброшенной шайбе, неважно, в какие ворота она влетела.

– Гол! – восторженно кричал Павел Николаевич. – Го-о-о-л!

– Ты чего орёшь? – злился на него Жека. – Это нам забили…

– Зато как ловко-то всадили! – смеялся Павел Николаевич.

– Ку-дин, Ку-дин!

– Же-ка, Же-ка!

– Са-ня!.. – с обеих сторон скандируют «трибуны».

– Кубанéц, Кубанéц!.. Эх, Кубанéц-Кубанéц… Слабак в коленках…

В какой-то момент со звонким треском ухал оседающий лёд, так, что вода выплёскивалась из промоины. Звук, похожий на ломку сухих деревьев, катился далеко по реке и стихал лишь за поворотом, под самой горой.

Судил матчи однорукий Вовка Дьяков, – по-уличному Дикий. Когда мы с Кудином были в пятом классе, нам посчастливилось найти под соломенной стрехой сарая гранату. Мы уж принялись её курочить, но на ту беду нас за этим делом застукал Дикий. Был он на пять лет старше нас, поэтому легко накостылял нам подзатыльников и гранату конфисковал. Дикому удалось выкрутить из неё запал, но даже его хватило, чтоб оторвать ему кисть руки и вышибить глаз.

Дикий всегда судил честно, хоть и был с нашей стороны, но проигравшая сторона свою неудачу всё равно сваливала на него.

К нарушениям с обеих сторон Дикий был либерально-терпим, пока это не переходило дозволенную грань, но, если кому-то вздумывалось бузить – не церемонился. Своей могучей рукой брал буяна за шиворот, и, выкатив на край поля, швырял к зрителям, при этом говорил без всякой злобы, даже ласково:

– Охолонь тут маленько…

Счёт матчей обычно имел трёхзначные цифры: 105 на 103, или 119 на 117 в нашу или в противную сторону. Это как кому повезёт. Расходились уже в полных сумерках.

– Завтра матч-реванш! – грозила проигравшая сторона.

– Приходите – ещё накидаем, – обещали победители.

Но фортуна – дама переменчивая, и на другой день уже вчерашние победители грозились реваншем.

* * *

Хуторская детвора начинала работать с начальной школы. Дружной гурьбой ходили мы на ток разгружать машины с зерном. Самосвалы в ту пору были редкостью, в основном бортовые ГАЗ–51. Подъедет водитель к бурту с зерном, откроет задний борт и скомандует:

– Саранча, налетай!

И мы в один миг саранчой взлетаем наверх и деревянными лопатами в считаные минуты освобождаем кузов.

В обед приезжает на двуколке, гружёной арбузами, бригадир Зынченко. Выгружает арбузы на траву.

– Ну-ка, бабоньки, подсластитесь!

– Нехай сначала мальчики поедят, а то мы их вконец загоняли, – отвечали женщины, буртующие зерно.

Налетаем на арбузы. Стоит дружный чавк. Скибки объедаем до белого.

– Во, мужики дают! – смеются женщины.

– Як робыты, то «мальчики», як жрать, так – «мужики»! – усмехается Зынченко.

Вот и следующая машина.

– Саранча, налетай!

Пыль быстро прилипает к арбузным потёкам, и её уже не стереть.

По пути домой заходим к Кудину.

– О, Боже… На чего ж вы похожи! – всплёскивает тётка Полина. – Заеды до ушей! Вы чи свинью сосали?

– Арбузы ели… – отвечает Кудин.

– Ну-ка становитесь, умывать буду. Сашка, ближе стань, и тебя умою, а то мать тебя не признает – не пустит домой.

– Его мать не признает, если ты умоешь его, – смеётся старший Кудин. – Таким он больше привычен.

Платили за эту работу сущие копейки, но это были уже свои копейки, которыми можно гордиться. Помнится, купил с этих денег своей бабушке белый платочек, и она, расстелив его на коленях, долго разглаживала своей большой шершавой рукой. И я не понимал тогда, почему она плачет.

А уже в старших классах, на летних каникулах нам дозволялось идти штурвальными на комбайны. В ту пору – это элита среди шпаны! Комбайнёры придирчиво, как на аукционе, рассматривали нас и брали себе в помощники не каждого. А мы, прошедшие конкурс, были невероятно горды своим положением и лезли из кожи, чтоб оправдать оказанное доверие и угодить своим благодетелям-комбайнёрам. Натаха и Людка тоже работали – развозили обед по тракторным бригадам.

С хутором Нижним, несмотря на то, что административно это была Украина, у нас была и общая школа, и общая работа. (Жека и Кубанéц работали с нами, так как до Верхнего хутора, там, где находилась их бригада, было значительно дальше, чем до нас.) И улица, где мы собирались вечерами, тоже была общая. И откуда только силы брались! День на комбайнах, ночь, чуть не до зари, с девчатами на улице!

Мне повезло, меня взял в штурвальные дядька Мишка, наш сосед, один из лучших комбайнёров района. Мой заработок – от его заработка. Дядька Мишка никогда не бранится, может лишь незло пошучивать.

Утром, до того, как поднимется солнце и подсушит росу, мы, не успев ещё до конца проснуться, набивали «шприцы» солидолом и накачивали им до сотни тавотниц. Солнце выше, выше, звонче голоса жаворонков, ветерок прогоняет росу.

– Пора! – командует бригадир Зынченко.

На краю полевого стана на взгорке голубеют поляны полынка. Сорвав махровые его стебли, насухо вытираем измазанные солидолом руки и заводим моторы.

Ближе к обеду кабины комбайнов разогреваются и напоминают раскалённые духовки. Когда идём под ветер, – пыльное облако накрывает комбайн. Мелкие, перемолоченные остья соломы и половы выедают глаза, впиваются в ноздри и губы. Вместе с тем недосып давал о себе знать, и мы начинаем клевать носами. Жалеючи нас, комбайнёры дают команду:

– Так, штурмана́, мы тут пока без вас по кругу пройдём, а вы дуйте в посадку, «придавите на массу».

Едва войдя в тень деревьев, падаем в траву и тут