Суворовец Воевода. Боец республики - Николай Федорович Иванов Страница 34

что догнать однокашников окажется невозможным. Плестись же в хвосте отметок, когда за тройки вычёркивают из списка увольняемых, а взвод и рота из-за него теряют призовые места в соревновании, он не намерен. Да и не это главное. Вновь оказаться в одном строю с ворами и подставщиками и делать вид, что ничего не произошло, – это перестать уважать себя.

Больше порадовал приехавший справиться о здоровье представитель Министерства обороны подполковник Зазимко. По секрету, оглядываясь по сторонам даже в пустой палате, сообщил: в Донецке открывается кадетский корпус. Не суворовское, конечно, но для Республики ого-го! Так что Артём, если захочет, будет зачислен в него первым.

Словно узнав о конкуренции, туляк засыпал сладостями и медицинский персонал, и самого Артёма. Перезвонил Зазимко со встречным предложением: он приедет в кадетский корпус с целой группой суворовцев на 23 февраля. Отпразднуют вместе праздник и завяжут кадетское побратимство между Тулой и Донецком. Пациент согласен приехать первым.

А пациент тайно ждал «Матвея». И извиниться, и помириться, и расспросить про крёстного, как всё случилось. Напроситься на дальнейшую службу. Даже заранее вычертил схему артиллерийской позиции укров на обороте одного из рецептов – вот, продолжаю исполнять обязанности.

«Матвей» тоже зашёл с целой пазухой гостинцев, но едва за санитаркой закрылась дверь, распахнул халат, и из-под него высунулся нос Шнурка. Собачонка дёрнулась к хозяину, но его не то что не выпустили, а и зажали на всякий случай морду: молчи, не выдавай, это тайное свидание.

Как ни готовился Артём к встрече, а говорили мало. Про крёстного вообще ни слова, потому что врач запретил волновать больного. Про продолжение службы никаких перспектив, потому что у «Матвея» заканчивался контракт и он возвращался на шахту, снова становясь Василием Матвеевичем. А вот рисунок на рецепте тот оценил. Прочёл заодно и рецепт со схемой лечения воспаления лёгких, медицинские сведения показались ему не менее важными, чем разведданные. Уложил врачебный листок в карман, под непосредственную охрану Шнурка: пригодится Ванечке, который при такой скоротечности событий скоро станет главврачом блок-поста.

Шнурку удалось всё же лизнуть хозяина перед тем, как снова упрятали под халат, командир по-взрослому пожал Артёму руку:

– Спасибо за службу. Сколько выпало нам на плечи, мы с тобой столько и вытащили. И стыдиться в этой жизни нам нечего, – подвёл он итоги их военных биографий. – А за прошлый раз прости. Я ругался, но так и должно быть. Мы просто боялись за тебя с крёстным. Давай, не прощаемся и не расстаёмся. Мы ведь с тобой побратимы.

Наклонился пониже, чтобы не для всех ушей донеслось:

– А на той стороне ты дал всем копоти. СБУ пытает капитана, тот часовых. Короче, полный «белый шум».

Шнурок не знал этой фразы, попытался потребовать объяснений, но был зажат грузным животом командира и благоразумно затих. Кому надо, тот знает, что «белый шум» – это когда разведчики создают путаницу в головах противника.

Чем ближе подходила выписка, тем настоятельнее требовалась определённость от Артёма. Тула отпадала, Артём не желал видеть никого, кто мог быть причастен к воровству часов. А это весь взвод. При этом вольно-невольно, но он как бы тоже своровал стропорез. Объясняться, что подкинули? А где тогда сам нож? У какого-то лесника, выращивающего ёлку для Кремля? Ещё та сказочка. И ведь ни телефона, ни адреса дядь Лёши не взял. Даже не предполагал, что когда-то вернётся. И ещё не прыгнул вместе со всеми с парашютной вышки, и его наверняка в роте держат за труса. Уже не говорит про Таню…

Более всех на возвращении настаивал Гречин, показывая печати на отпускных билетах с открытой датой – в любой момент можно трогать на Москву.

– Иван Иванович открыл новую секцию по метанию ножей, топориков, дротиков, – делился очередной новостью из училища, не ведая, что метание ножей Артём уже проходил в этой жизни с паном майором. Вот повидаться после войны с ним было бы интересно…

Неожиданным оказался визит одноклассников под водительством рыжули Почечуевой. На правах человека, первым встречавшим Артёма, она приняла на себя роль распорядителя встречи.

– Заходим по два-три человека. Не топчемся. Все успеем. Но по две минуты, не больше.

Впечатление от встречи осталось тягостное, очередь представлялась словно для последнего прощания. Да и отношение одноклассников выглядело отстранённым. Он чувствовал себя отрезанным ломтем, утратившим связь с происходящим в классе. Останься он на блок-посту, ходил бы в ранге героя. А раз уехал, пусть и в наручниках, к более сытой и безопасной жизни, то невольно потерял букву «м» в слове «мужики»: именно «ужики» уползали с Донбасса, оставляя родной край в опасности. Лишь растолстевший Второй Поп честно позавидовал и помечтал на случай, если вдруг Артём с какой-то стати заимеет право набирать людей на учёбу:

– Эх, я бы тоже там поучился…

В добавление ко всему появившийся не к месту Гречин принялся расписывать одноклассникам блага, которыми пользуется их друг в Туле. Не понимая, что друзья, остающиеся на войне, должны не завидовать, а жалеть его. Чтобы матери их плакали судьбе уехавшего одноклассника, радуясь остающимся под боком детям!

Получалось, что ни война, ни школа, ни в целом Донбасс уже не видели его в своих рядах. Через пень-колоду, но всё подводилось к тому, что он должен возвращаться в Тулу.

Радовалась его житейскому обустройству лишь баба Клава. Сил брать на себя обузу по воспитанию родственника не чувствовала, а что отправляют в дальние края против воли, так не ситцевый, не полиняет. Потом сам спасибо скажет, он не с холодным носом, во всём разберётся. Потому обихаживала домашней выпечкой и соленьями командира, оставшегося ночевать с Артёмом в его доме перед отъездом в Россию: лишь бы ничего не переменилось.

Капитан, укрывшись бушлатом, устроился на диване. Лежал тихо, и было непонятно, уснул или сторожил хозяина дома. Артём же ворочался, одолеваемый сомнениями. Перед самым сном спохватился, что остался бесхозным набор спичек. Придётся отдать бабе Клаве, пусть распорядится царями сама. А ехать, наверное, и впрямь лучше в Тулу, чтобы не стать здесь никому обузой. Чёт-нечет…

Глава 14

Сотый пошёл

Предновогодняя Москва ослепила, заворожила Артёма. Электричек до Тулы шло несколько в день, но Гречин взял билеты на последнюю, предложив экскурсию по столице.

– Смотри, смотри, – показывал то на ЦУМ, как бы упакованный в коробку и обвязанный лентой с бантиком, то на царские врата из огоньков перед памятником Юрию Долгорукому на Тверской. – Мощь, да?

Артём безоговорочно соглашался, а подспудно желал такого же убранства и им в Донецк! Зато в Москве наверняка нет миллиона роз, которые