Суворовец Воевода. Боец республики - Николай Федорович Иванов Страница 30

Пасха в этом году по календарю вышла поздняя, почти перед самой смертью мамы. И что ей сталось выйти в огород именно в момент обстрела? Просто солнце уже не так пекло к вечеру, а весна – она жадная. Осенью люди стонут, убирая огород, но весной семя пырнут в любой клочок земли…

– А чтобы лук дольше хранился, мы с тобой сейчас уберём с донца корешки, – легко срезала белые отростки. – А шейку от перьев кончиком ножа разлохматим. Так в два раза быстрее высохнет, не задержится в нём ни капельки влаги.

Подсохший на солнце лук они потом поднимали на сеновал под крышей дома, где он и доходил до нужной кондиции. Эх, мамка-мамка. Учила всему, даже мужским делам по хозяйству, а он не смог сберечь часы…

Но лук, конечно, ерунда. Это он заговаривает себя, чтобы не думать о будущем. Что заинтересует контрразведку? Куда повезут потом? В СБУ, наверное, всё равно лучше, чем у нациков. От тех живым ещё ни один человек не вернулся, попавших к ним людей как корова языком слизывает с земли.

Повернувшись, задел коробку. Упаковка упала на пол, из неё, как из брюха, вывалились банки с дешёвой килькой. В суворовском на ужин завтра тоже рыба. Они наизусть учили нормы довольствия, принятые в училище: мясо птицы – 80 грамм в сутки на человека, творог – 60, колбасы полукопчёные – 25, молоко коровье – 500 миллилитров и далее по списку – овощи свежие, в том числе лимон, соль, специи, какао-порошок, а последним тридцатым пунктом шло даже драже поливитамина – одна штука. Командиры не раз подчёркивали: вы обходитесь государству в десять раз дороже обыкновенного школьника. Цените.

Он заценил…

Стал биться лбом в мешок с сахаром. Мало было 80 грамм в сутки? Получай десять мешков на ночь. Всё твоё! Твоё! Твоё!

Остановился, когда начала гореть кожа на лбу и во рту вновь не появился солёный привкус от вновь закровоточившей разбитой щеки. Замер. В училище кроме норм довольствия они заучивали назубок и обязанности суворовца. В первую очередь то, что запрещалось:

«Нарушать установленный в училище распорядок дня. Появляться не по форме одетым. Играть в азартные игры, курить, употреблять спиртные напитки, наркотические, токсические, психотропные вещества, бранные выражения. Запрещены любые финансовые отношения между суворовцами. Нанесение татуировок, пирсинга и других форм самоповреждения».

На последней фразе прикрыл глаза, хотя в темноте это и не требовалось: СБУ и без этих правил нанесёт ему «самоповреждения». В остальном он почти ничего не нарушил. Кроме пункта, что не по форме одет…

Стало жалко себя до такой степени, что глаза наполнились слезами. По вздутой щеке проскочила тёплая бороздка. Почему в самый тяжёлый момент жизни тепло идёт лишь от слёз? Или это самообман, и он не греется, а медленно остывает? Успеет до утренней потехи костоломов из «барсучьего» племени? Он не хочет пыток, после которых если и останешься жить, то калекой. Зачем, зачем он пошёл через линию фронта? Кому и что доказал? Для кого создавались поговорки, что в одну реку дважды не ступают? Самое страшное, что никто никогда не узнает, как и где он сгинет. И уже без разницы, здесь замёрзнет или замучают в СБУ. А на суворовское ещё навесят ЧП по его исчезновению. Плохо. Всё же училище классное. Полковнику Карагодину впору после этого перестать верить людям на слово. Во взводе будут убеждены, что он, Артём Воевода, предатель и подставщик. Плюнул на всех и сбежал. Это так и… не так. Может, всё же обменяют? Хотя бы ради того, чтобы узнали правду. А почему нет? У него не имелось на руках оружия, никто не докажет про «айдаровца». А бирки на майке… Да, его отправляли учиться в Россию, но он сбежал. Всё по правде…

Мечтал, делал расклады, словно кто-то станет утром учитывать его желания. Баба Клава бы сказала: «Красива брехэнька, да коротенька». И холодно до самой малой косточки, и горячо от слёз, хоть руки на щеках грей, а не под мышками…

Несмазанной телегой с картины в приёмной Карагодина заскрипела дверь, склад дополнился слабым светом и новой порцией холода. В проёме обозначились две фигуры, вошедшие пытались подслеповато высмотреть пленника. Артём запоздало встрепенулся: какая возможность для побега! Почему не предусмотрел? Целая минута открытых дверей! Чем думал раньше?

– Эй, пацан, где ты? – подал голос Петро.

Приподнял миску, постучал по дну ложкой. Вот бы горячая каша! В училище от неё стонали, мечтая о чипсах, пельменях и газировке. Дураки! А что, если попросить принести ещё чего-нибудь попозже, а самому подготовиться к прорыву? Охранника можно ударить по голове бутылкой с подсолнечным маслом, потом бросить в глаза горсть соли, а отодранной от ящика доской с гвоздями со всего размаха по мордасам…

– Выходи на свет! – потребовал золотозубый часовой, бдительно не переступая порог подземелья.

Плохо. Если придут ночью, то уже с фонарём. Ослепят. Да и с чего им приходить, он не на курорте, чтобы кормили три раза на ночь. Какой момент упущен. Наверняка Петро, добрая душа, уговорил часового покормить сидельца. Повара гвоздём по лицу нельзя, рука не поднимется…

От поданной миски пахнуло гречневой кашей с мясной подливкой. Сверху ломоть хлеба. Повар, постаравшись добавить голосу грубость, сказал скорее для цыгана-часового:

– Миску потом вернёшь. На учёте.

А сам вдруг стал дергать подбородком в сторону дальнего угла, словно указывал направление, где пленнику стоило поискать счастье.

Часовой ударом приклада по двери прервал свидание. Заранее согнувшись под низкую дверь, повар заспешил наверх, где традиционно получил пинок под зад. Смолчал, памятуя о конце контракта после Нового года.

Едва захлопнулась дверь, Артём торопливо забросил в рот полную ложку обжигающей гречки.

– Мяу, – раздалось под ногами, и Артём от неожиданности едва не просыпал драгоценные крупинки. За ним снизу наблюдали зелёные изумрудные глаза котёнка.

– Тебе что здесь надо? – дотянулся до мягкого комочка. Если любопытной Варваре нос оторвали, то коту уготовано остаться без хвоста. – Дурак, теперь будешь сидеть всю ночь.

Отщипнул кусочек котлеты, макнул в гречку, подсунул под свет двух блуждающих светящихся маячков. Котёнок, пока слизывал еду, согрел ладонь мягким тёплым язычком, благодарно потёрся о руку.

– Сиди и не мяукай, – оставил собрата по подземелью вылизывать пустую миску, а сам стал пробиваться через нагромождения в указанный Петром угол. Не нервный же тик случился у повара. Может, здесь стена у погреба наиболее тонкая и если всю ночь делать подкоп,