Судный день - Александр Николаевич Можаев Страница 15

«Беги, Иван Сарвилович, в госпиталь, зови докторов, а то беда…»

Подхватился я и запрыгал к церкви. Прилетел, объяснил в чём беда. А мне говорят:

«Тут у нас совсем другой профиль. Ей акушер нужен, а у нас по солдатской части все. В этом деле никто не смыслит».

«Что ж мне делать?»

«Баб зови, они быстрей разберутся».

«Позвал – ничего не выходит. Дайте хоть какого-нибудь доктора, всё ж больше кумекает…»

Насилу уговорил. Согласился один фельдшер помочь, да только ничего и у него не вышло, ничем пособить не смог. Ребёночка всё ж таки кое-как достали, мамку твою, а с Маней совсем беда – кровью исходит. Пока без памяти, выйду и плачу во весь рот. Придёт в себя – кличет меня. Утрусь, чтоб она не видала, сяду на край кровати и давай бодро и весело с ней говорить. Всё, мол, Маня, хорошо и ладно, и девочка у нас славная, а то, что голова кругом идёт и слабость, доктора сказали, так и должно быть…

«Принеси, – говорит, – Валюшку», – она ей и имя уже придумала.

Приношу. Положил дитя ей тихонько под руку. Улыбнулась Маня и скоро уснула. Так и не проснулась…

Загоревал я тогда крепко. Так крепко, что сам чуть следом за Маней не двинул. Валюшка не пустила. Так и остался… А дале ты и сам знаешь всё…

Вечерами Сашка включает телевизор и смотрит чемпионат России по футболу. Болеет за местный «Ростов».

– Сашка, чего там шумят? – спрашивает Иван Сарвилович.

– Футбол, – объясняет тот и тут же весело добавляет: – Наши с немцами играют.

– Вон оно что… И кто ж кого?..

– Наши!

– Ну, слава Богу…

– Дед, давай я тебе включу фильм про войну, – предлагает Сашка.

– Не надо. Смотри свой футбол…

В воскресные дни Сашка отвозит Иван Сарвиловича в церковь. После каждой литургии, перед причастием старик ходит на исповедь, долго о чём-то говорит с батюшкой и по щекам его катятся слёзы. Сашке хочется узнать, в чём он кается и почему плачет. Но на клиросе громко читают молитвы «ко причастию», и они заглушают тихий голос Ивана Сарвиловича. Лишь одно слово успевает уловить Сашка: «Маня…»

После обеда Сашка, как и обычно, отводит старика на его лавочку, присаживается и некоторое время сидит рядом с ним, разглядывает чудные никому не понятные фигуры, которые тот рисует своим костылём.

– А знаешь, чего я подумал, – говорит Сашка. – Если б не баба Маня, не было б ни тебя, ни меня… Не забрала б она тебя с поезда, отрехтовали б тебе ногу, как надо – и на фронт. А там, гляди, и убили б… И не было б ни моей мамки, ни меня…

Иван Сарвилович не отвечает, как и прежде, чертит свои узоры, молчит. Лишь много позже, когда и Сашка уйдёт по своим делам, и солнце перекатится на другой бок яблони, тихо прошепчет уже сам себе:

– Може и так… На всё воля Господня…

Балерина – баба Лёля

«Вжик, вжик, вжик…» – ранним утром коса поёт звонче.

Баба Лёля, широко раскидывая ноги, пританцовывая, идёт впереди.

Я вижу лишь её сутулую спину да большие мужские руки. «Вжик, вжик, вжик», – в ровный валок ложится метличка. Я с любопытством жду, когда же она остановится, передохнёт. «Вжик, вжик, вжик…» – качается впереди её тень. Я приехал на недельку отдохнуть к бабе Лёле, но разве усидишь без дела, если старуха до зари на косьбу поднялась, вылёживаться – со стыда пропадёшь.

Утро ясное, утро свежее. «Вжик, вжик» – и, кажется, не коса – росинки звенят. Я прибавляю ход, но старуха не уступает. «Двужильная?» – думаю я.

– Баба Лёля, какой тебе год?

– Как? – баба Лёля, наконец, приостанавливается.

– Какой тебе годок? – кричу я.

– Да ты не ори, я чай при памяти. Годок спрашуешь? Я ещё на ребят поглядываю, – смеётся она, утирая широким рукавом рубахи пот. – В войну двадцать два было…

Снова поёт своё «вжик, вжик» коса – ложится трава. Баба Лёля умеет разговаривать, не отрываясь от дела.

– Я в войну такой неумёхой была – срам, – не оборачиваясь, говорит она. – За Васей сроду ничего не знала – всё он. Вася со двора – хоть помирай, ничего не ладится. Трое детей не дают шагу ступить. Батька твой старшим был – ему пять, а энти… Взяла Васину косу, пошла в сад. Елозю-елозю – нет дела.

Что ни махну, то в землю «носом» воткнусь, то на пень налечу. Я реветь во весь рот. Вот он дядя Устин: «Чего кричишь?» – «Да вот Вася ушёл… Воюет, а у меня дома коса разлаженная». Взял дядя Устин косу, махнул – трава так и легла. «Э-э, то ты, девка, разлаженная… она тебе не по росту…» Я пуще реветь. «Не кричи, я налажу». Пристроил ручку по мне. Взялась – легче получается, а сил нет. Вот дядя следом ходит и учит. Ему тогда девятый десяток шёл. Пособлять – никудышний, спасибо, совет даёт: «Ты, Лёля, на бугорок не коси, не потянешь, ты под бугорок, да под ветер. Под ветер трава сама под косу клонится. На пяточку жми, на пяточку…» И пошла я косарить.

«Ручками» не ходила – все кулигами танцевала. Здесь кулижку выхвачу, там, потом что останется – добиваю. Бывало, попервах самое худшее валю. Бью, бью – вот уж сил нет, а тут пыреёк остался, а как кто выхватит? – нет, давай дальше бить. И так, покуда не упаду с ног. Вот опять коса разладилась, ручка сломалась – опять реву. Как новую не прилаживаю – нет дела. К дяде Устину.

«Ну, что у тебя?» – «Ручка не гнётся. Какую ни гну – все ломаются». – «А ты из чего гнёшь?» – «Из вербы, как Вася». – «А где вербу берёшь?» – «Где ж, тут же, за садом». – «То не та верба, Вася из таловатки гнул». Принесла таловатку, приладила ручку. Косить – опять беда, коса притупилась, не берёт.

Как не бью бруском – не берёт. Давай до Устина. Взял тот молоточек, сел к коваленьке. «Тюк, тюк», а сам уж по косе не попадает, бог весть куда лупит.

«Дядя, ты, чай, разучился?» – «Что там разучился, я не вижу её, холеру». Что не видит глазами – признаёт, а не слышит – тут обижается, в оскорбленье глухим слыть. Бывало, кричу-кричу ему – не докличешься. «Дядя, ты чи глухой?» – «Чего? А-а. Чё там глухой – не глухой. Я не пойму только». Беру молоток, давай сама тюкать. Дядя Устин за плечом кряхтит: