Судный день - Александр Николаевич Можаев Страница 12

– А что это «передовая»?

– А кто её знает… Я и сам понять не успел. Только и запомнилась каша… – вновь весело кашляет он.

– А ты стрелял, Мокушка?

– Куда?

– По немцам.

– Да я и не видал немцев-то тех…

– А за что ж тебе пенсия такая?

– Я и сам дивлюсь… Кхе-хе-хе…

– Так не бывает, чтоб ни за что… – обижаются внуки.

– Ну, кашу ж я ел!..

– Вот же окаянная холера, опять со своей кашей!.. – сердится Трофимовна. – Ты детворе про войну расскажи, чтоб знали, как оно там… Расскажи, как войну закончил…

– Да я и не помню как… – вдруг теряется Мокушка. – Мы с утра прибыли… Нам команда: станьте в лесочке и не высовывайтесь до времени. Ждите, мол, распоряжения. В том лесочке каши-то и поели… Я котелок вмял, а мне старшина ещё черпак кинул. «Ешь, – говорит, – пока рот свеж, а завянет – никто в него не заглянет». Ну, я и этот черпак вмолотил!

– Ну, поели вы каши, и что потом? – торопят внуки.

– «Что потом»?.. Так мы ж в лесочке были… Разве разберёшь там, где немец, где кто… Дело к обеду. Кругом: «Бах, бах, бах…» А нам никаких команд. Командир и говорит мне: «Ты, Мокушев, молодой, – глаз зоркий, заскочи на сосну глянь, чего там и как…» Влез, глаза выпучил, верчу головой, как сорока…

«Чего видать?» – спрашивают.

«Ничего не видать…»

«Ещё погляди…»

Раззявился, лупаю во все стороны, тут пуля мне в рот и влетела… Кхе-хе-хе-хе… – трясёт головой Мокушка. – В рот влетела – за ухом выскочила… Кабы мозги… Молодой – какие там мозги… Вот и живой… Хе-кхе-хе… Спасибо хоть каши успел поесть…

Иван Сарвилович

Дожив до ста лет, Иван Сарвилович сумел сохранить не только здравый рассудок, но и что важно в его годы – крепкую память. Одна беда: ноги отказывались ходить. Да и как им ходить, когда одна нога смотрит на север, другая – на восток. В былые годы такое разное их положение не шибко донимало Ивана Сарвиловича, и он, плотничая по хутору, порой передвигался с такой резвостью, что не каждому и угнаться. Только ноги его при этом чудно ходили: одна выпрыгивала вперёд, другая выделывала такой замысловатый круг, что было трудно понять, куда он свернёт в этот миг, налево, направо или развернётся в обратную сторону.

Непросто найти в хуторе дом, к которому не приложил бы своих умелых рук Иван Сарвилович. Где-то рамы поставил, где-то наличники обновил, где-то полы постелил… Теперь годы взяли своё, и Ивану Сарвиловичу как бы до лавочки доковылять, и то слава Богу!

Внук Сашка берёт деда под руку и каждое утро выводит его во двор, усаживает на широкую скамью в тени старой яблони. Яблоню эту ещё до войны, в первый год, как стал жить с молодой женой Маней, прищепил к «дичке» сам Иван Сарвилович. Теперь яблоня разрослась и своей тенью покрывает дворик у дома.

Под шелест листьев и пение птиц старику думается легко. Своим костылём он чертит на песке какие-то дивные фигуры, при этом улыбается, а иногда даже смеётся, но, бывает, резко меняется – плачет, поэтому многие ошибочно могут вообразить, что он не в себе. Это не так. Улыбается и плачет он своим добрым воспоминаниям, а рисунки помогают сосредоточиться.

В обед за ним приходит внук Сашка. Тронув старика за плечо, окликает:

– Дед, пошли полудновать.

– Пора уж? – взглянув на солнце слезящимися глазами, отвечает старик.

– Пора.

– Такое дело пропускать нельзя, – усмехается Иван Сарвилович и, опираясь на костыль, пробует приподняться.

Пообедав, Иван Сарвилович вновь просит Сашку спровадить его под яблоню.

– Может, приляжешь, отдохнёшь? – предлагает внук.

– Да я не шибко то и уморился, – усмехается Иван Сарвилович. – Веди меня во двор, я хоть с птицами погутарю…

Усадив старика на лавку, Сашка обещает:

– Дед, я управлюсь со своими делами, приду к тебе. Посидим, погутарим…

– Управляйся, мне спешить некуда, – отвечает старик.

Деда своего Сашка очень любил, гордился его боевым прошлым и приписывал ему всяческие геройства, хотя сам Иван Сарвилович к героям себя не числил и над фантазиями внука посмеивался.

– Дед, расскажи, как ты был на войне, – подсаживаясь на лавку, просил старика Сашка.

– Да я разве был на ней? – усмехался Иван Сарвилович.

– А ногу где тебе рехтанули? – сердится Сашка. – На танцах?..

– Ну трошки прихватил… Самый краюшек… Только чуть макнули в огонь и отпустили.

– Дед, ты и в плену побывал? – пытается разговорить деда внук.

– Пришлось… Собрали нас, новобранцев, целый эшелон, двинули на Киев, – начинает свой рассказ Иван Сарвилович. – «На следующей станции, – говорят командиры, – выгрузитесь, там вам винтовки дадут, будете Россию спасать». Вот и станция. Стали. А на перроне немцы встречают. «Ком-ком»… А нам ещё и винтовок не выдали, нечем и огрызнуться. Выгрузили нас, построили и прямиком в лагерь, за колючую проволоку. А нас там одних хуторян больше ста человек – держимся кучкой. Среди своих всегда легче выжить. Огляделись – охрана слабая, даже вышки ещё не успели поставить. Скучкуемся и давай рассуждать, как нам оттель драпануть, и когда драпанём, в какую сторону бечь. Только вроде обо всём сговорились, тут приехали какие-то немецкие чины, построили в одну шеренгу, приказали рассчитаться по сотням. Рассчитались. Все наши в одну сотню попали, а я не вписался, в следующую пошёл. Земляков в одно место погнали, а меня с чужими в другое… Стал я немцев просить-уговаривать, чтоб меня к своим направили, а те долго не рассусоливая прикладами мне по горбу настукали и дальше правят. Обидно, хочь плачь. Да-а… – выдохнул старик. – Господь видно приберегал меня для чего-то…

– Это как? – недоумевает Сашка.

– Из тех хуторян ни один не вернулся. Вот как… А нас пригнали в другой лагерь. Там уж и вышки, и собаки, и проволока погуще. Загодя предупредили всех, кто надумает бечь – смерть. Тут и неробкие приуныли. Сдружился я с одним парнем с Луганской стороны, вроде как тоже земляк. Серёгой зовут. «Робеешь?» – спрашиваю. Он лишь плечами повёл. Стали мы с ним придумывать, как нам на волю выбраться. Какой план ни возьмём, ничего не выходит – смерть. Но приметили такое дело: кой кто пристроился заготовлять дрова на немецкую кухню. Вот и мы туда просимся. Взяли. Дрова пиляем за лагерем. Выведет нас немец. Мы пилим, а он папироски покуривает. И так день, другой, третий… К нам уж попривыкли, вполглаза смотрят. Да и мы уж поогляделись,