Судный день - Александр Николаевич Можаев Страница 103

тёмную чащу потрескивающих на морозе тополей. Спасительная черта уже рядом, но как громко скрипит снег под моими ногами! Когда-то в далёком детстве мне было так же страшно входить в пугающий своими скрипами и вздохами ночной лес, – всюду мне мерещились демоны и неведомая лесная нечисть. Но тогда, наученный своей бабушкой, я знал: стоит лишь мне осенить себя крестным знамением и прошептать: «Господи, спаси и помилуй», как все эти бесы превращались в сказочные безобидные персонажи и утрачивали способность нанести какой-нибудь вред. Нынешняя нечисть, сторожащая меня у черты, много страшней – крестом и молитвой её не возьмёшь. С каждым шагом я жду чужого окрика, и это ожидание самое мучительное на моём пути. Вот он и склон, внизу лёд, река. Теперь меня никому уже не взять! Даже мёртвый я успею достигнуть своей черты!

Больно ударяясь, скатываюсь на выступающий у берега козырёк осевшего и обломившегося льда, качусь на спине к своей незримой черте. Вот она, где-то здесь! Сейчас сделаю шаг, переступлю её, и уже никакие демоны не посмеют ко мне прикоснуться. Только сейчас, приходя в сознание и начиная осознавать себя, ощущаю сильную боль в своей искалеченной ноге, и удивляюсь: «Как я с этой болью сумел проделать свой путь?»

Теперь, уже в полной безопасности, я осматриваюсь и пытаюсь понять, где нахожусь. В мирной тишине даже не слышен стук моего сердца, и лишь с протяжным постреливающим хрустом, катящимся вдоль берегов, привычно оседает лёд. А как радостно и безмятежно сияют здесь звёзды! Ярко горит жемчужная россыпь Млечного Пути, Большая Медведица, задрав свой ковш, смотрит на неподвижную Полярную звезду. Из-за яра сонно выкатилась запоздалая луна, – замигали под ногами золотистые искорки снега. Я начинаю угадывать это место, – исстари зовётся оно Малашкиной ямой. Вон под яром чернеет промоина, – она здесь всегда. Когда-то, играя на этом месте в хоккей, мы, запарившись, поочерёдно подползали к ней и пили из неё деркульскую воду. Знакомая верба свесила к реке свою могучую ветвь. На ней располагались наши болельщики. Мне почудилось, что даже сейчас я слышу их крики: «Ку-дин-Ку-дин! Же-ка-Же-ка! Са-ня!..»

Засмеявшись от счастья и необъяснимой радости, припадая на ногу, я иду к своему берегу. Вот и мой дом. Мне кажется, что я не был здесь целую вечность, но Виктория вдруг сказала, что сегодня я пришёл на удивление рано.

– Это было последний раз… – говорю я.

– Да?! – радуется она.

– Наверное…

Беру телефон, набираю знакомый номер.

«Может, завтра? Что толку?.. Нет, он просил сегодня…»

Идёт вызов.

– Да, – спокойно произносит «Майор».

– Новостей больше нет, – говорю в трубку.

На другом конце затянувшееся молчание.

– Я понял… – наконец произносит он.

Между тьмою и светом

Летом 2015 года я был снова в Луганске. Уже были убиты Бэтмен, Ищенко, Мозговой и следы убийц вели к Колывану. К этому времени в городе дважды сменилась телефонная связь, и найти кого-нибудь из друзей было сложно.

Я иду знакомыми улицами, многие дома по-прежнему в руинах, но в парке на лавочках уже сидят молодые мамы, и рядом играют дети. У храма «Умиление» остановился, долго рассматривал изорванные взрывами стены, разбитые витражи оконных проёмов. Здесь уже идут восстановительные работы, – заделывают осколочные раны, выносят мусор.

Кто-то трогает меня за плечо. Обернулся – Людка Зынченко. На лице её больная натужная улыбка, какая бывает у человека, который вроде бы и рад, но в то же время хочет расплакаться. Под усталыми покрасневшими глазами вспухшие потемневшие мешки выдавали многодневную бессонницу.

Обнимаю её, целую в голову. Я уже знаю, что она похоронила Бармалея, но всё равно задаю дурацкий вопрос:

– Ну, как ты?..

Она неопределённо пожимает плечами.

– Вот, работаю здесь… – кивает на детскую клиническую больницу.

– А я… Хотел повидаться, да никого не сыщешь… Иду сейчас в Областную библиотеку…

– А у нас в городе сейчас правит эта тварь… – неожиданно говорит Людка, и я понимаю, что речь идёт о Колыване.

Видимо, её давно мучает эта тема, и она не пытается скрыть своего отчаянья. Негодуя, она начинает дышать тяжело, и губы её белеют.

– Сколько хороших людей закопал… – выдохнув, говорит она. – Ты ж знаешь, как был убит Бэтмен? На Новый год я была у Саши, вместе отмечали… Ему стало лучше, даже шампанского выпил… Тогда он и рассказал…

– Что рассказал Бармалей?

Для меня сейчас это, пожалуй, самое ценное свидетельство.

– Тридцать первого декабря у Колывана было предновогоднее совещание, по сути праздничное. Присутствовали все командиры подразделений, а в конце выступил Бэтмен и сказал: «Игорь Венедиктович, мной на вас собраны неопровержимые материалы, которые могут потянуть на высшую меру. Мне пока не хочется их обнародовать, чтоб тем самым не давать повод вражеским пропагандистам лить на республику грязь, поэтому даю вам сутки тихо и без шума уйти с поста. Причину придумаете сами. Время пошло…» А утром первого Бэтмен убит… Утром Бэтмен, а в ночь на второе, после моего отъезда, умер мой Саша…

– Умер?

– Официально… В заключении: «Признаков насильственной смерти не обнаружено…» Прошло не замеченным, – все знали, что он тяжело болен…

– Где похоронили?

– На «Южном», там же, где и Бэтмена с ребятами…

Она отвернулась, чтоб я не видел её слёз. Некоторое время стоим молча.

– Не плачь, Люда… – тронув её за плечо, говорю я.

– Да я не плачу, – отвечает она. – Уже отплакала…

Но глаза всё-таки вытирает.

– Я так о Кудине ничего и не знаю, – меняю наш разговор.

– Не знаешь?! – удивилась она. – Ах да, я ничего не сказала… Через час после вас зашли вэсэушники, обошли все палаты, переписали всех больных и ушли. Я тогда обрадовалась, что так легко утряслось… А утром вошёл «Айдар»… С ними был, ты его знаешь, на границе стоял…

– Блажеёнок?

Людмила несколько раз кивнула.

– Он сразу Кудина опознал. «Ба, яка зустрич! – кричит. – Ось он – сепаратюга!» Стали Кудина тащить с каталки… Кудин очнулся, что-то сказал ему… Тихо сказал, я не расслышала… А они озверели… Мы с Максимычем бросились защищать… Они нас в ординаторской заперли. Максимычу сильно лицо разбили… Мы смотрели в окно и всё видели…

Людмила надолго умолкла.

– Что видели? – прервал я молчание.

– Сожгли Кудина, – наконец сказала она. – Засыпали поленьями, скатами и сожгли… Прямо во дворе…

– А Светка умом тронулась, – помолчав, проговорила она. – Каждый день пешком с Ольховой приходит… Такая занехоженная стала, как старушонка… Ходит, шевелит палочкой остывшие угольки и шепчет одно и то же: «Соловей кукушечку клюнул у макушечку…»

Мы долго молчим.

– Мне пора, – сказала она. – Если вдруг… то я здесь, – кивнула на серый больничный корпус.

Но едва сделала шаг,