Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 98

Произошедшее для нее было слишком. Наконец они услышали слабый, сдавленный писк, она поднялась и бросилась на ощупь через всю комнату, убежала в ванную и захлопнула за собой дверь. И тогда они услышали нарастающий звон ее смеха, визги, восклицания, которые в итоге сменились мертвой тишиной, периодически прерывающейся страдальческими вздохами. Энн продолжала смотреть с угрюмым несчастным видом в свою тарелку. Что касается Старвика, то он сидел, как всегда, с видом устало отрешенным, бесстрастным, величественным, но лицо его приобрело оттенок вареного омара.

LXXXII

Однажды ночью, в небольшом баре или бистро на холме Монмартр, Старвик познакомился с молодым французом, который в дальнейшем стал его спутником во многих странных и коварных приключениях. Было около четырех часов утра: после обычного ночного круговорота раззолоченных ночных клубов, кафе и многих других сомнительных злачных мест этого района Старвик сделался чрезвычайно пьяным и буйным, поссорился с Элинор и Энн, когда они пытались забрать его домой, и с тех пор бесцельно бродил по району, переходя от одной дешевой забегаловки к другой.

Женщины упрямо двигались следом, Старвик отказался позволить им сопровождать его, и они попросили Юджина остаться с ним и попытаться уберечь его от неприятностей. Юджин, по сути, был ненамного менее пьян, чем его спутник, но, укрепивши свой дух смесью гордости и долга, не желая подвести доверившихся ему двух милых женщин, как любой приличный молодой человек, он упорно ходил всюду со Старвиком и пил вместе с ним напиток за напитком, пока вся ночь не слилась в пьяную череду размытых пятен, злой калейдоскоп лиц. Позже он вспоминал ее как осколки света на цепи тьмы, как летающие перед глазами изображения, то неподвижные, то двигающиеся и невероятно яркие среди пробелов в памяти.

И из всех этих сверкающих картин ночи и дикого кружения их разврата один образ навсегда остался впоследствии в его памяти и печально вставал перед его глазами. Это было воспоминание, а точнее, сознание присутствия двух женщин, Энн и Элинор, ожидающих где-то в темноте, следующих за молодыми людьми по слепым переплетениям их пьяного пути, на протяжении всего безумного калейдоскопа ночи, никогда не приближаясь к ним, но всегда оставаясь рядом. Он, казалось, не смотрел на них, даже не замечал их, но впоследствии всегда знал, что они были там. И память слила множество смутных образов в один заключительный скорбный образ, который возвращался тысячу раз и преследовал его в последующие годы. Он и Старвик вышли из какого-то бара, одного из тех, которые сияли огнями в темноте на длинном крутом подъеме, и пошли, шатаясь, вниз мимо закрытых ставнями магазинов и старых темных домов к другому приглашающему, светящемуся заведению.

Внезапно он понял, что Энн и Элинор были позади них. На мгновение он обернулся и увидел двух женщин, медленно идущих, почти ползущих позади них, одиноких, терпеливых, удивительно несгибаемых. Образ этой длинной тихой ночной улицы, с обеих сторон ограниченной крутыми стенами старых домов и закрытыми ставнями магазинов, и фигуры этих двух женщин, медленно идущих позади них в темноте, казалось, в более поздние годы сконцентрировал в себе печальную легенду о том, чем должны были стать их жизни — такие многообещающие и прекрасные. И по этой причине он горел вечно в его памяти грустным, темным, призрачным сиянием. Этот образ уже, по сути, оторвался от конкретных имен, личностей и жизненных историй — он стал олицетворять что-то существенное, вечное и неизменное в жизни. Это был образ бесплодной любви и напрасно растраченной преданности, любви, которая никогда не придет ни к чему, и красивой жизни, которая будет разорена, сожрана и принесена в жертву пустому обожанию потерянной души, холодного и не умеющего любить сердца. И все это было скорбно вплетено в рисунок ночи и ясно читалось в тихой и милосердной прелести этих двух женщин, таких сильных, таких терпеливых и таких бесконечно преданных, медленно шагающих за двумя пьяными юнцами по наклонной крутой улице в пустоте ночи…

Внезапно изображение вспыхнуло и стало очень четким и реальным: очередной бар, и все вокруг смеются хриплым смехом, высокими сочными голосами. Внезапно четко видны лица, испещренные шрамами ночи, оживленные сиянием ночи: лица проституток, таксистов, негров и еще тех, других, безымянных и безошибочно заметных в любом подобном заведении, которые приходят откуда-то, бог знает откуда, и как-то живут в нем, бог знает как, и уползают наутро в какие-то неизвестные клетушки, которые живут здесь недолго, подобно моли, и злобно, как глаза змеи, погруженные в нездоровую химию ночи.

Он вдруг обнаружил, что тяжело опирается на оцинкованную барную стойку, изучая пару вылинявших, дряблых нарукавников, грязный фартук и рубашку, грязное ночное лицо и темные, недоверчивые глаза изрядно побитого жизнью местного бармена. Хриплые голоса, крики, клятвы и смех сливались вокруг него в общий неясный звуковой фон, и вдруг рядом с собой он услышал голос Старвика: пьяный, тихий и очень монотонный.

— Мсье, — говорил он, и этот тихий монотонный звук резал, как нож, весь звуковой туман вокруг них, — мсье, du feu, s'il vous plaît. Дайте огня, пожалуйста.

— Ну разумеется, мсье, — спокойно ответил ему чей-то веселый, приятный голос. — Почему нет? Это есть мое удовольствие!

Он обернулся и увидел Старвика с сигаретой, зажатой в зубах, неловко выгибающегося, чтобы прикурить от протянутой сигареты, которую осторожно держал молодой француз. Наконец, он зажег свою, пыхтя и неуклюже выпрямляясь, он слегка приподнял шляпу в знак приветствия и поблагодарил пьяным серьезным голосом:

— Merci. Vous êtes bien gentil. Вы так любезны, спасибо.

— Но, — снова весело сказал молодой француз, слегка пожав плечом, — не за что! Это мне ничего не быть стоить!

И поскольку Старвик уставился на него чрезвычайно серьезными пьяными глазами, француз в ответ посмотрел на него взглядом очень спокойным, дружелюбным, добродушным, веселым и любопытным.

— Мсье? — вежливо сказал он (Старвик продолжал смотреть на него).

— Я думаю, что… — медленно сказал Старвик каким-то странно манерным и почти женственным голосом, — я думаю, что вы мне очень нравитесь. Вы очень добрый, очень щедрый и вообще великий человек. Я чрезвычайно благодарен вам!

— Но право же, — отвечал француз с веселым удивлением, слегка пожимая плечами, — я же ничего такого не сделать! Вы есть просить du feu — огонь — и я дать вам прикурить. Я