Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 92

— Но ты действительно чувствуешь себя здесь как дома?

— Что ты имеешь в виду под тем, что я чувствую или не чувствую себя как дома?

— Ну, я имею в виду… Ты никогда не чувствуешь себя здесь не к месту, не в своей тарелке? Не чувствуешь, как будто ты не принадлежишь к этой жизни, потому что ты иностранец?

— Но это совсем не так! — сказал Старвик с легким нетерпением. — Наоборот, я думаю, это первый раз в моей жизни, когда я не чувствую себя иностранцем. Я никогда не чувствовал себя дома там, на Среднем Западе, где я родился. Я ненавидел место, где я провел раннее детство, я всегда был как-то не в своей тарелке и хотел уехать оттуда. И при этом я был как дома в Париже с того самого момента, как приехал сюда! Я гораздо ближе к этой жизни, чем к любой другой жизни, которую я когда-либо знал, и первый раз в моей жизни я абсолютно точно чувствую себя как дома!

— И тебя не беспокоит то, что ты иностранец?

— Ну конечно нет! — отрезал Старвик. — Кроме того, я не иностранец. Ты можешь быть иностранцем только в месте, которое чуждо для тебя. Это место мне не чуждо.

— Но, в конце концов, Фрэнк, ты не француз. Ты американец!

— Вовсе нет, — ответил Старвик лаконично. — Я американец только по случайности рождения; по духу, темпераменту, наклонностям я всегда был европейцем.

— И ты хочешь сказать, что мог бы продолжать вести такую жизнь и никогда не уставать от этого?

— Что ты имеешь в виду под такой жизнью? — уточнил Старвик.

Его друг кивнул в сторону людной и шумной террасы кафе.

— Я имею в виду… Сидеть в кафе весь день, потом ходить по ночным клубам… Есть, пить, сидеть, ничего не делая, переходя от одного места к другому… Проводить всю свою жизнь таким образом.

— А ты думаешь, что это плохой способ проводить свою жизнь? — спросил Старвик спокойно. Он повернулся, изучая своего друга серьезными глазами. — Не кажется ли тебе, что это очень забавно и приятно?

— Да, Фрэнк, в течение какого-то времени. Но через некоторое время ты не думаешь, что просто устанешь от этого?

— Я явно устану не больше, — сказал Старвик, — чем если буду ходить в какую-нибудь контору изо дня в день ровно к девяти утра, уходить оттуда ровно в пять, а в промежутке делать бесполезную и мрачную работу, которую кто-то вполне может сделать за меня. Напротив, такая жизнь, — он кивнул в сторону переполненного кафе, — мне кажется гораздо более интересной и забавной.

— Но как ты можешь чувствовать, что принадлежишь ко всей этой жизни? — спросил его собеседник. — Я думаю, это должно иметь для тебя значение, как имеет для меня, чувство, что я здесь чужой, что это не моя жизнь, что я не знаю по-настоящему никого из этих людей.

— Кажется, ты собираешься сказать мне теперь, что американец никогда по-настоящему не сможет узнать французов? — переспросил Старвик, повторяя эту банальную фразу с тихим сарказмом, который заставил вспыхнуть лицо его собеседника.

— Ну, вероятнее всего, нет, судя по тому, что я слышал.

Старвик оглядел усталым взглядом сидевших вокруг него группками и болтающих людей за другими столиками.

— Боже ты мой! — тихо сказал он. — Не думаю, что американцу вообще надо их узнавать. Я предполагаю, что большинство из них ужасно тупые и скучные…

— Если ты отзываешься так о них, в чем же для тебя прелесть Парижа, чем он зацепил тебя? Как ты можешь одновременно так отзываться о здешних людях и при этом говорить, что ты чувствуешь себя здесь как дома?

— Потому что Париж принадлежит миру… Европе… более чем самой Франции. Никто не приезжает сюда, потому что он хочет узнать французов или выучить французский язык: приезжают, потому что здесь они могут найти самую приятную, изящную и цивилизованную жизнь на земле.

— Да, но есть и другие вещи, которые могут быть более важными, чем вести изящную и приятную жизнь.

— Что, например? — спросил Старвик, глядя на него.

— Делать свою работу — вот одна из них. Для тебя, я думаю, это было бы гораздо более важно!

Старвик снова замолчал; знакомая звериная гримаса, говорящая о невыразимой тоске и растерянности в его душе, на мгновение исказила приятное румяное лицо, расцвела на нем, затухла и пропала; спокойно и с бесконечной усталостью отчаяния, которая теперь стала образом его жизни, он сказал:

— Делать свою работу! Боже мой! Как будто это имеет какое-то значение!

— Было время, когда ты думал, что имеет, Фрэнк.

— Да, было время, когда я так думал, — безжизненно ответил он.

— Но теперь ты больше так не думаешь?

Старвик молчал, а когда снова заговорил, то уклонился от прямого ответа.

— Вечно неспокойное сердце, старина, — устало и печально сказал юноша, он повернулся и несколько секунд молча смотрел на своего друга. — Почему так? С тех пор как я впервые узнал тебя, ты всегда был таким, Юджин: желал поглотить всю землю, укрепить свою душу до исступления в этих бесполезных, безнадежных и невозможных поисках знаний…

— Но почему бесполезных или безнадежных, Фрэнк?

— Потому что это какое-то безумие в тебе, которое с годами становится все хуже и хуже; потому что ты не можешь вылечить его или как-либо удовлетворить свой голод, пока ты болен этим; потому что оно истощает тебя, разбивает твое сердце и сводит с ума; и потому что даже если бы ты мог удовлетворить это невозможное желание поглотить всю сумму накопленных знаний и опыта в мире, ты бы не получил с этого ничего хорошего!

— Вот тут я не могу с тобой согласиться.

— Неужели ты думаешь, — сказал Старвик устало, — что, если бы ты мог достичь этой безнадежной цели: прочитать все книги, которые когда-либо были напечатаны, узнать всех людей, увидеть все места — что тебе было бы лучше, чем сейчас? Сейчас, изо дня в день, ты бродишь туда-сюда мимо книжных киосков на Сене, перебираешь тонны мусора, пока твое сердце не заноет от усталости и растерянности. Когда ты не с нами, ты сидишь один в кафе со словарем и пытаешься расшифровать смысл очередных бесполезных, бессмысленных книг. Тебе больше не нравится то, что ты читаешь, потому что ты измучен осознанием наличия огромного количества книг, которые ты не читал. Или же ты идешь в музей