Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 71

— С тобой случится, — сказал Юджин и взял ее руку с отчаянным нетерпением. — Это может случиться с тобой в любой момент, как только ты сама этого захочешь. Это принадлежит тебе. Я клянусь, стоит тебе только сказать.

Она посмотрела и снова сделала незаметное отрицательное движение головой.

— Уверяю тебя, я знаю, о чем говорю.

И снова она покачала головой.

— Вы… Ты не понимаешь, — сказала она. — Ты молод. Ты американец. Есть некоторые вещи, чтобы узнать которые, ты никогда не повзрослеешь достаточно. Для некоторых из нас нет возврата. А ты возвращайся, — сказала она, — возвращайся к жизни, которую ты знаешь, которую ты понимаешь, — туда, где всегда может быть новое начало… новая жизнь…

— А ты… вы… — сказал Юджин непонимающим несчастным голосом.

— Прощай, мой дорогой, — сказала она настолько тихо и мягко, что он едва мог слышать ее. — Думай обо мне иногда, ладно? Я никогда не забуду тебя.

И прежде, чем он заговорил снова, она поцеловала его и убежала так легко и стремительно, что он даже не понял этого, пока за ней не закрылась дверь. Какое-то время, будто в ступоре, он стоял там, глядя из окна на серый мокрый свет английского солнца.

На следующий день он уехал и больше никогда не видел никого из Кулсонов, но он никогда не мог их забыть. Хотя он никогда не заходил за броню их суровых ярких глаз, не нарушал стену их четкой, дружественной и безличной речи, не пытался узнать что-нибудь о них, он всегда думал о них с теплотой, с глубокой и нежной привязанностью, как если бы он всегда знал их. Как будто, так или иначе, он мог бы жить с ними всю жизнь, войти в их жизнь и объединить ее со своей собственной, если бы только сказал хоть слово или повернул ручку двери — но нужного слова он не знал и дверь так и не нашел…

LXXIV

Накануне его отъезда родсовские стипендиаты пригласили Юджина на обед. Это было прекрасное пиршество: они вместе обедали в своих комнатах в колледже, опустошив свои кошельки для шеф-повара колледжа и сказав ему, чтобы он ничего не жалел и постарался «по полной». Перед едой они выпили вместе бутылку хорошего хереса, в колледже пили эль, крепкий, темный и мягкий, а когда приступили к кофе, совместно прикончили бутылку портвейна.

На обед подавали густой сезонный суп цвета красного дерева, а затем огромный поднос, заваленный нежными коричнево-золотыми кусочками жареного филе палтуса, жаркое из баранины, такое нежное, ароматное, сочное и вкусное, какое Юджин никогда раньше не пробовал, желе из красной смородины, хорошо выдержанную маринованную капусту и отварной картофель и в конце очень вкусный яблочный пирог, густые сливки, острый сыр и крекеры.

Это была прекрасная трапеза, и когда они покончили с ней, все были полны радости и ликования. Они были восхитительно счастливы и пьяны тем золотым, теплым, насыщенным и самым прекрасным опьянением, которое наступает только от хорошего богатого вина или вкусного пива и славной и обильной пищи — состояние, которое мы признаем сразу, как только оно приходит к нам, как одну из редких, бесценных и неоспоримых радостей жизни; нечто более сильное, чем философия, — сокровище, которому невозможно установить справедливую цену; достаточная награда за тоску, усталость и разочарования жизни; и гораздо лучший учитель, чем пресловутый Фома Аквинский.

Они были все молодые люди, и когда они закончили есть и пить, то были пьяны славно и торжествующе, как могут напиваться только молодые люди. Им казалось теперь, что они не могли сделать ничего плохого, никаких ошибок и что вся земля была достойным восторга праздником, который был создан исключительно для их счастья, обладания и успеха. И даже родсовские стипендиаты больше не чувствовали старого страха, смятения, одиночества, горькой неполноценности и запустения, которые заполняли их души с момента приезда сюда.

Красота, древность и величие жизни раскрывались им так, как они никогда не видели их раньше; их собственные судьбы в этом месте казались теперь невозможно хорошими и счастливыми, ничего в жизни вокруг них теперь не было странным или чужим, и они все чувствовали, что их ждет победа и что они близки к обладанию жизнью среди самых лучших и счастливых людей на земле.

Что касается Юджина, он сейчас думал о своем отъезде торжествующе, с нестерпимым желанием, и не от какой-то радости освобождения, а потому, что теперь все вокруг него казалось счастливым, славным, красивым и подавало тайные знаки невыразимой радости, которая должна была вот-вот настать. Он представлял тысячи образов поездов, аккуратных, яркого цвета, исполненных радости, комфорта и точности поездов, и Англию, потерянную в тумане, и ее кишащих сорок миллионов жизней, но внезапно не скучных и не унылых, а просто невероятно маленьких, красивых, и близких, и доступных, стоит только сделать шаг, войти в их границы, и тогда они смогут обогатить его, наполнить его, принадлежать ему навсегда во всей своей радости, такие тайные, такие волшебно маленькие.

Он думал теперь и об огромной дымной паутине Лондона с той же радостью: о мягком крепком эле, которым он мог напиться в одном хорошем кабаке, о площадях, о древних дворах, грязных от возраста тайнах, и о дарящем онемение тумане, и о странности десяти миллионов прохожих мужчин и женщин. Он думал о стремительном богатом поезде, едущем под Ла-Маншем со скоростью выпущенного снаряда[9], о причалах, о кораблях, бороздящих Ла-Манш, о тьме, ночи, внезапном натиске диких бурных вод за пределами гавани и о том, как Англия исчезает за кормой… А потом о мигающих огнях маяков Франции, снова о причалах и набережных, маленьких роящихся людях, их возбужденной речи, странных темных лицах французов, всегда чуждой, волшебной, очарованной временем странности французской земли, народа, и лиц, а потом о Париже — ностальгической, тонкой и несравненно захватывающей ткани его жизни, о его ароматах, странных опиатах его времени, об его вновь открывающихся перед Юджином яствах, напитках и белых, соблазнительных, роскошных телах дам легкого поведения.

Они все были ликующими, дикими, полными радости, надежды и непобедимой веры; они думали обо всем этом, и обо всей славе и тайнах, что мир припрятал специально для них в заветных безграничных глубинах своих сокровищниц; и они кричали, пели, пожимали