Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф Страница 61

проявлялась основная фальшь отношения этих людей ко всей жизни вокруг них. Он был человеком, какими бы дефектами ни отличались его пьесы, который прожил несравнимо более богатую, разнообразную, опасную и насыщенную событиями жизнь, чем любой из них; он сам был куда интереснее, чем любая пьеса, написанная ими, и они должны были признавать его достоинства как драматурга. Но они ничего этого не видели, поскольку они не собирались понимать ни жизни, ни таких людей, как старый Сет Флинт. В них не было даже жгучего негодования — того негодования, которое является одной из движущих сил в жизни художника. В них было лишь высокомерное презрение и насмешка.

Они считали себя выше старого Сета и большинства людей в мире. Собственно, потому они и были на курсе профессора Хэтчера. Они так говорили о Сете:

— Он настоящий неудачник, он совершенно не к месту здесь. Не понимаю, зачем он сюда пришел.

И они слушали рассказ о каком-нибудь промахе Сета в смысле хорошего вкуса с выражением изумленного недоумения и ошеломленного недоверия (это вошло в моду среди утонченных молодых людей того времени) и говорили:

— Не может быть! Но он не мог так сказать… Вы же не хотите сказать, что…

— Уверяю вас, это именно так!

— Поверить не могу! Не мог же он опуститься до такого!

— Мог! Понимаю, это невероятно, но вы представить себе не можете, на что он способен.

И все в таком же духе.

И все же этот курс чрезвычайно нуждался в старом Сете Флинте: его резкие и прямые высказывания доставляли профессору Хэтчеру немало неприятных моментов, но Сет приносил свою пользу, очень даже приносил, особенно когда чья-нибудь пьеса бывала такого рода:

Айрин (медленно, с презрением в голосе): Итак, вот до чего дошло! Вся твоя любовь — всего лишь мелочная самовлюбленность! Я лучше думала о тебе, Джон.

Джон (в отчаянии): Но… но, господи, Айрин, что я должен был думать? Я нашел тебя в постели с… с моим лучшим другом! (С трудом). Сама понимаешь — это выглядело подозрительно, и это еще слабо сказано!

Айрин (тихо, с изумленным презрением в голосе): Жалкий человечишко! Подумать только, я-то думала, что ты действительно любишь.

Джон (безумно): Но я действительно люблю тебя, Айрин. Именно что люблю.

Айрин (страстно, презрительно): Любовь! Ты не знаешь, что это такое! Любовь — больше этого! Любви хватает на все, на всех. (Она разводит руки, словно обнимает мир.) Моя любовь объемлет весь мир — все человечество! Она сияющая, безумная, свободная как ветер, Джон.

Джон (медленно): Значит, у тебя есть и другие любовники?

Айрин: Любовники приходят и уходят. (Делает нетерпеливый жест.) Это ничего не значит! Только любовь остается — моя любовь, которая выше всего этого.

Юджин вертелся в кресле, конвульсивно сжимая кулаки. Затем он почти умоляюще поворачивался к горькому иссохшему лицу старого Сета Флинта в ожидании той колючей, но очистительной вульгарности, которая всегда сопровождала следующую сцену:

— Итак? — говорил профессор Хэтчер, кладя рукопись, которую только что читал, снимая очки и оглядываясь по сторонам с вопросительной улыбкой и бесстрастным выражением на тонком чеканном лице. — Итак, — снова вежливо повторял он, когда не слышал ответа, — есть замечания?

— Что она такое? — прерывал напряженное молчание Сет своим хриплым смешком. — Очередная шлюха? Таких, — продолжал он, — полно по три доллара штука безо всей этой навороченной болтовни.

Некоторые из студентов еле заметно вымученно улыбались, переглядываясь и слегка пожимая плечами в ужасе; остальные с удовольствием и восторженно говорили себе под нос:

— Добрый старина Сет! Добрый старина Сет!

— Ее любви хватит на всех, не так ли? — говорил Сет. — Знал я водителя грузовика в Денвере, который трахался с такой каждый день.

Юджин и Эд Хортон, крупный грубоватый честолюбец из кукурузных полей Айовы, разражались счастливым хохотом, тыча соседей под ребра.

— Думаете, эту пьесу поставят? — спрашивал кто-нибудь. — Мне кажется, она очень близка к пьесе для чтения.

— По мне, — говорил Сет, — это пьеса для чтения в сортире… Нет, — ядовито говорил он, — этому парню нужно поднабраться опыта. Ему Надо пойти снять бабенку и выбросить весь этот хлам из головы. А вот потом пусть садится и пишет пьесу.

На мгновение воцарялась неловкая тишина, и улыбка профессора Хэтчера слегка тускнела. Затем, отточенным движением беря очки, он окидывал всех взглядом и спрашивал:

— Еще замечания есть?

XVII

Часто в эти годы буйства неистовства, голода и непокоя, пытаясь перечитать все книги и узнать всех людей, он многие дни и даже недели жил в мире такой бешеной и дикой сосредоточенности, такой ужасающей энергии, что время пролетало мимо него совершенно невероятным образом, пока он пытался грызть твердь, пробивать взглядом плотную кладку стен, отделявших тайную жизнь людей, до тех пор пока суть всей жизни не станет принадлежать ему.

И все это время, хотя он и жил в постоянном диком конфликте, в жарчайшем пылу энергии, сражаясь день за днем с геркулесовской мощью миллионноногого города, слушая миллионы слов и вглядываясь в миллионы лиц, невзирая на это, он вел жизнь настолько одинокую, что много дней подряд мог не встретить ни одного знакомого лица и не услышать знакомого голоса, пока и собственный его голос не становился для него чужим и призрачным.

Затем он внезапно пробуждался от этого ужасного видения, которое было столь диким, бешеным и реалистичным, что сама действительность приобретала фантастические и призрачные черты, и время, странное миллионноликое время, невероятно сжималось, и недели пролетали как один день. Он пробуждался от этого сна наяву. Минуты, часы, дни, и все деяния и лица земли принимали свой привычный образ. И сразу же, как только это случалось, он чувствовал невыносимое одиночество — такое острое, такое серое, такое горькое, словно вкус и запах изношенной выгоревшей стали разряженной батарейки. Яркий фантастический свет вдруг мерк и проступившая обыденность остро ощущалась всем его нутром, кровотоком, всей сутью его тела.

Когда такое случалось, ему нужно было снова услышать чей-нибудь знакомый голос или увидеть знакомое лицо, и в такие времена он отправлялся навестить дядюшку Баскома, этого странного и чудаковатого человека, который, как и многие, рожденные в глуши родных холмов, покинул их навсегда.

Баском теперь жил только с женой (поскольку четверо его детей выросли и знать его не желали) в грязном районе одного из бесчисленных пригородов, формировавших ужасные нервные узлы Бостона, и именно туда юноша часто ходил по воскресеньям.

После долгого бестолкового путешествия подземкой, по эстакаде