Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 60

начинался внезапно и заканчивался так же быстро, как и начался. Он, казалось, каким-то образом запер в отдельной комнате все страдания, темные заботы и беспокойство и выбросил, потерял ключ от ее двери, но при этом в то же время он потерял и более ценные вещи, все раздражительные сомнения и возмущения совести, что доступны большинству людей.

Теперь, в самом деле, казалось, что у него осталось только одно серьезное дело в жизни. Дело это было — поддерживать себя в хорошем настроении, постоянно развлекаться, получить от жизни все до последнего атома удовольствия, которые она только может предложить. И к этому делу два молодых человека, которые жили с ним вместе, присоединились с энергией и искренностью. Подразумевалось, что их занятость на автомобильном заводе была просто необходимым злом. Ее следовало терпеть, потому что она давала им возможность заниматься более важными делами, делать единственное, что им было интересно, — снова и снова бросаться на поиски удовольствия.

И в том, каким образом они этим занимались, был элемент сознательного расчета, концентрированная серьезность, сфокусированная интенсивность попыток достичь цели, и это было так поразительно, гротескно и невероятно и оставляло в мозгу всех, кто за этим наблюдал, некие грозные и тревожные воспоминания, потому что в этом было явное безумие отчаяния, умышленное намерение найти забвение, любой ценой, любыми усилиями заполнить какую-то отвратительную пустоту души.

Капитан Николь и два его молодых товарища владели автомобильчиком, таким крохотным, что он тарахтел по дороге, пыхтел по окрестностям и останавливался у гравийной дорожки с комичностью и внезапностью заводной игрушки. Было удивительно, как вообще трое взрослых мужчин умудрялись втиснуться в этот карликовый автомобильчик, но все же у них как-то получалось, и они гоняли его на всю катушку; тарахтели на нем к себе на работу утром, а потом так же тарахтели обратно в конце рабочего дня, а потом еще тарахтели в Лондон каждую субботу, как если бы они были полны решимости выжать из этого крохотного двигателя всю пользу и все удовольствие, какое только было возможно, до самой последней капли.

Наконец, капитан Николь и двое его товарищей организовали оркестр и играли каждый вечер, после того как возвращались домой с работы. Один из молодых людей, высокий парень со светлыми волосами, которые лежали ровными, словно гофрированными волнами по всей голове, как будто он их специально завивал, играл на фортепиано; другой, маленький и смуглый, с черными волосами, дудел на саксофоне, а сам капитан Николь по очереди то яростно бренчал на банджо, то выбивал барабанную дробь на сложной системе больших барабанов с педальными тарелками, баобарабанов, маленьких барабанов и гремящих цимбал.

Они играли исключительно американский джаз, или сентиментальные песенки, или негритянский блюз. Их выступления были совершенно удивительными. Хотя они организовали их исключительно для собственного удовольствия, они бросились в это свое хобби со всей трудолюбивой серьезностью профессиональных музыкантов, работающих в ночном клубе или играющих танцевальную музыку для клиентов дансинг-холла.

Маленький смуглый музыкант, который играл на саксофоне, молитвенно сгибался и извивался со своим гротескно огромным инструментом, в то время как жирные торжествующие ноты исходили из его елейного раструба, и время от времени качался туда-сюда или вставал и прыгал вперед-назад в такт музыке, как иногда делают саксофонисты в оркестрах, играющих танцевальную музыку.

Между тем высокий блондинистый парень за фортепиано раскачивался, согнувшись над клавишами, оглядываясь время от времени на зрителей и одаривая их небольшими поклонами и улыбками, как будто дирижировал оркестром в сорок человек или сиял радостью на танцполе, полном богатеньких клиентов.

Пока происходило это действо, капитан Николь безумно бренчал по струнам банджо. Он держал инструмент каким-то странным образом своей высохшей рукой, перебирая струны двумя своими работающими пальцами, играл мелодию своей здоровой правой рукой и отбивал такт ногой. Потом внезапным сильным движением он ставил банджо, хватал палочки барабанной установки и начинал яростно греметь на ударных, одновременно стуча по бас-бочке ногой и успевая также время от времени бить по тарелкам, колокольчикам и металлическим кольцам. Он играл с какой-то отчаянной яростью: его рот был искривлен странной усмешкой, а яркие глаза сияли резким диким блеском безумия.

Играя, они еще и пели, внезапно разражаясь припевом какой-то популярной песни с расчетливой спонтанностью и наигранным энтузиазмом профессионального оркестра, пропевая слова негритянского блюза и джаза с явным удовлетворением, с акцентом, который был удивительно хорош; и все же было что-то неестественное и неумелое в нем, что делало знакомые фразы американских песен почти такими же странными в их устах, как будто их пел оркестр умелых и терпеливых… японцев.

Они пели:

«Да, сэр! Это моя детка… Да, сэр! Смотри, что за конфетка… Да, сэр! Это моя детка сейчас!»

или:

«О, больше не будет дождя теперь, теперь, теперь… Больше не будет дождя тепе-ерь!»

или:

«Вот это мой блю-у-у-з».

Молодой парень за фортепиано, смешно закатив глаза, очень гротескно артикулировал губами слово «блюз», когда пропевал его, в то время как маленький смуглый парень совершал льстивый поклон, извлекая из раструба саксофона громкие жирные ноты… Капитан Николь же в это время покачивался боком на своем стуле, наигрывая на струнах банджо, и скорбно импровизировал некое подобие подпевки примерно следующим образом: «Вот это мой блю-у-у-з! Да, сэр! О! Вот это мой блю-у-у-з! Да, сэр! Я уверен, что это мой блю-у-у-з — блю-у-у-з — блю-у-у-з!» Его рта никогда не покидала странная застывшая улыбка, а в глазах ярко и неподвижно сияло безумие, когда он качался, бренчал и пел эти слова, которые так странно срывались с его губ.

Это была странная сцена, невероятное представление, каким-то образом пронзавшее сердце дикой безымянной жалостью, бесконечной печалью и сожалением.

Что-то драгоценное и безвозвратное покинуло их, и они это знали. Они противостояли пустоте, наполнившей их, с такой целенаправленной, невероятно сложной и безумной решительностью тщательно высчитанного веселья, ужасающей пародии на радость, что ураганный ветер выл вокруг них в темных деревьях, и Юджин чувствовал, будто он знал их всю свою жизнь, но у него не было слов, чтобы сказать им… И у него не было двери.

LXXI

Пару раз в неделю Юджин ездил в город и пил чай со своим другом детства, которого знал со школы и который теперь был родсовским стипендиатом в Мертон-колледже. Юношу звали Джонни Парк: он был добродушный, трудолюбивый, очень усидчивый молодой человек. Он имел терпеливый, добросовестный и хорошо упорядоченный план жизни, которому он следовал с детства. До сих пор план работал блестяще. Сформированный в родном воздухе и реализованный под