Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 56

Во-первых, слушатели представляли Морисона, как он нервно ходит туда-сюда по благородной древней зале, рассеянно пыхтя сигареткой и испуганно останавливаясь время от времени перед мрачной, закрытой на огромную щеколду, высоченной дверью семнадцатого века, достаточно высокой и широкой для того, чтобы рыцарь в доспехах проехал через нее верхом без всяких проблем, и по сравнению с мрачным подавляющим величием которой Морисон выглядел крайне маленьким и виноватым. Затем он в последний раз затягивался сигаретой, решительно расправлял плечи, стучал по могучей двери и в ответ на низкое рычание изнутри открывал ее и отчаянно входил в затененные глубины комнаты, такой огромной и великолепной, что Морисон в ней был похож на маленького грешника, сиротливо идущего по нефу колоссального собора.

В этой огромной комнате, на другом конце не менее огромного ковра, сидел «губернатор». Он восседал за великолепным старинным резным столом из красного дерева, в обширных затененных глубинах за его спиной многоэтажные ряды старинных книг в богатых переплетах головокружительно поднимались наверх в темноту и где-то там терялись. Рыцарские доспехи мрачно стояли по углам, портреты предков слабо сияли во мраке, и старые усталые нежные оттенки света мягко проникали через цветное закаленное стекло узких готических окон, которые были установлены далеко в глубине толстых армированных стен.

Между тем «губернатор» ждал в мрачном молчании, пока Морисон шел по ковру в его направлении. Губернатор был человек с густыми кустистыми бровями, серебристо-седыми волосами, с худым, «побитым жизнью», проницательным лицом и стрижеными усами; человек, который был на службе в армии в прошлых войнах и командовал гарнизонами еще в Индии. Прочистив горло с низким угрожающим рычанием, он яростно смотрел на Морисона из-под косматых бровей и вопрошал: «Ну, молодой человек?» — на что Морисон был не в состоянии ответить ровным счетом ничего, а просто стоял с виноватым и унылым видом.

И разговор, который затем происходил между оскорбленным отцом и блудным сыном был, по словам Морисона, совершенно удивителен. Это был фактически и не разговор вовсе, он был почти бессвязным, но каждый из них прекрасно понимал собеседника; другой язык, не только экономия слов, столь изощренная, что одно слово могло заменять сто, а, скорее, просто серия ворчаний, междометий, клятв и восклицаний, в которой не было почти ни одной нормально сформулированной мысли, но смысл тем не менее прекрасно передавался.

Последний вопиющий эпизод, который заставил Морисона в его нынешнем положении виниться и идти «на ковер», никак не назывался или тем более не описывался. Скорее, как если бы оскорбленная порядочность и аристократическая изысканность не позволяли обсуждение подобных запретных преступлений, его вина кратко характеризовалась как «такого рода вещи» (или просто «такие вещи», произнесенное быстро и сбивчиво) — и все прочие страсти и эмоции, такие как гнев, раскаяние, суровое осуждение и порицание, и, наконец, усталое облегчение, и спасение, передавались в сериях почти бессвязных, отрывистых восклицаний вроде: «Да в конце концов!», «И ведь это не первый раз, когда ты ведешь себя как чертов дурак!», «И вот что я хочу сказать!», «Черт побери, не то чтобы я был совершенно против выпивки-женщин-песен и такого рода вещей… сам же когда-то был молод… я не чертов святой с иконы… никогда не делал вид, что я такой!», «Это личное дело человека, если он держит такие вещи в тайне… я никогда не вмешивался, только тогда, когда ты делаешь такого рода вещи — строишь из себя шута горохового — ты идиот! Такие вещи мужчина еще может понять, но не женщина!.. О твоей матушке думаю, между прочим!» — и так далее.

Собственная речь Морисона на самом деле в значительной степени состояла из подобных же фраз: он произносил их чрезвычайно быстро, едва шевеля губами и глотая слова таким искаженным, взрывным образом, что, когда незнакомый человек впервые встречался с ним, трудно было понять, что он говорит. Его речь, казалось, в большинстве своем состояла из таких обрывистых фраз, как «что-то в этом роде», «в конце концов», «а вот что я хочу сказать», и так далее. И все же этот непоследовательный, полный междометий и восклицаний стиль речи был, как ни странно, довольно эффективен: он, казалось, таким образом завоевывал доверие слушателя в довольно привлекательной манере, которая как бы гласила: «Конечно, нет никакой необходимости вдаваться в подробности обо всем этом, потому что я вижу, что вы мировой парень и совершенно такой же, как и я. Я знаю, что мы понимаем друг друга с полуслова, и то, что я говорю, должно быть настолько очевидно, что нет никакого смысла в его подробном обсуждении».

Ростом он был чуть ниже среднего, довольно плотный по комплекции. В самом деле, хотя его бойкие и стремительные манеры создавали некий мальчишеский образ, его талия уже сильно заплыла жирком, шея была толстой, с нависающим вторым подбородком. Лицо очень румяное, гладкое, слегка выдававшее в нем пьяницу; он носил маленькие белокурые усы, приглаженные воском на концах. Наконец, волосы у него были густые, гладкие, темно-блондинистые (этакого оттенка патоки), переходящие у корней в совсем светлый шелковистый белый, особенно на висках.

Он мог бы почти сойти за среднестатистического оксфордского студента, если бы не второй подбородок и затуманенные, покрытые сеточкой сосудов, желтые глаза. И он мог бы почти сойти за лихого джентльмена, очертания характера которого он мог так ловко и умно набросать несколькими смелыми случайными штрихами, если бы не тот факт, что было что-то лживое в его характере, и оно проявлялось во всем, что он делал или говорил.

И все же Юджин никогда не понимал сути этой лживости. Он сразу почувствовал, что человек этот был мошенником, притом мошенником невезучим, и все, что он рассказал о себе, было ложью; и тем не менее все, что он сказал, было не только естественно и вероятно, но даже и вполне правдоподобно. Ведь Морисон лишь сообщил о себе, что он был лейтенантом авиационного корпуса и недавно подал в отставку, получил назначение куда-то в колонии и был отправлен в Оксфорд на курс «Колониальная администрация» и что позднее он будет отправлен в Африку.

Позже Юджин понял, что, скорее всего, все это было правдой, но в то время это звучало как ложь. Или, если это не было ложью, он думал, что за всей историей молодого человека крылось что-то позорное и постыдное. Он думал, что