Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 54

Он чувствовал себя так, главным образом, потому, что всю свою жизнь читал о таких людях в книгах и по большей части слышал такую речь только в сценических постановках «высокоинтеллектуальных» пьес. Он всегда ассоциировал этих молодых англичан с актерами в театре, и его разум тут же обиженно обвинял их в том, что они были не кем иным, как дешевкой, кривляющимися лицедеями, и горько навешивал на них ярлык, что «они пытаются говорить с английским акцентом». Фраза эта, впрочем, конечно же, не имела смысла: ведь они всего лишь говорили на их собственном языке, и говорили так, как их учили говорить на нем.

Но потом наступал файф-о-клок, и Юджин снова видел этих молодых людей у «Буола», флиртующих с неуклюжей наивностью сорванца-школьника, с вожделением созерцающих костлявую ведьму-официантку и, очевидно, вовсю наслаждающихся фальшивыми улыбками, которые эта старая шлюха раздавала им, сияя искусственными зубами. Или, идя по дороге к своему дому ночью, Юджин проходил мимо них, стоящих в темных тенях объятых ветром деревьев, с руками, неуклюже сжатыми вокруг попки хорошенькой служанки. И их жизни снова казались Юджину такими невероятно молодыми, открытыми, обнаженными и совершенно невинными.

Вокруг Юджина разворачивалась целая структура совершенно волшебной жизни — жизни навязчиво знакомой, как раз такой, какой он всегда знал, что она будет, но теперь, когда он был там, он не имел возможности попасть внутрь этой жизни. Сама гостиница была древней, легендарной, прекрасной, эльфийской, как и все старые гостиницы, о которых он когда-либо читал; и все же того настроения, тепла, радости и утешения, которые он мечтал найти в гостинице, не было.

На втором этаже коридоры «гуляли» безумно вверх и вниз на разных уровнях, и посетитель был вынужден подниматься по лестнице, спускаться снова, и так до тех пор, пока не заблудится и не закружится окончательно по этой сумасшедшей архитектуре древних дополнительных пристроек и надстроек — и это тоже было так, как он всегда знал, что оно будет. Но комнаты были маленькие, холодные, темные и скучные, освещение тусклое и мрачное, и посетитель старался как можно дольше оставаться за пределами своего номера, а когда все-таки ложился спать ночью, то был вынужден заползать, дрожа, между липкими простынями, сворачиваться калачиком и ютиться в таком виде до тех пор, пока кровать не станет хотя бы относительно теплой. Когда же он вставал утром, у двери стоял небольшой кувшин теплой воды, с помощью которой можно было побриться, но кувшин был слишком мал, и приходилось выливать воду в миску, бриться и еще добавлять холодной воды из кувшина, чтобы получить достаточно для нормального мытья лица и рук. После этого оставалось только выбежать из комнаты и спускаться вниз так быстро, как только возможно.

А вот внизу было прекрасно. Там стоял оживленный треск огня в камине, старое дымчатое золото утреннего света, особый запах смога, четкие веселые голоса людей и их румяный, бодрый и умелый утренний вид и веселые запахи завтрака, который был всегда щедрым и хорошо приготовленным, и включал в себя лучшую еду, которая была в гостинице: почки, ветчина, яйца, сосиски, и тосты, и мармелад, и, конечно, чай.

Вечером же наступало время колоссального кипяченого фланелевого великолепия ужина; восхитительное, величественное, сродни церковной службе, обслуживание официанта, который подавал еду на тяжелых серебряных блюдах с таким благоговейным изяществом, что поневоле думалось: еда на вкус должна была быть так же хороша, как все это выглядело. Но это никогда не было так.

Юджин ел за большим столом, в центре столовой, специально предусмотренном умным управляющим ресторана для таких одиноких путешественников и бродяг, как он. Еда выглядела очень хорошо, но при этом каким-то гениальным образом была сделана полностью безвкусной. Как они этого добивались, он никогда не мог понять: все было на вид самого высокого качества, но это приходилось жевать долго, печально, устало и проглатывать с тоскливым терпением человека, который был приговорен за страшные грехи к вечному сидению на диете, состоящей исключительно из вареного шпината. Было некое своего рода злое колдовство, одинокая и непознаваемая тайна в том, как повара умудрялись взять самые лакомые мясо и овощи и извлечь из них всю сочность и естественный аромат, а затем великолепно подать их, сохранив каждый атом их внешнего вида, но сведя весь вкус к вкусу тушеного сена или хорошо прокипяченной фланели.

В меню обычно был густой тяжелый суп цвета темного красного дерева, кусок отварной рыбы, покрытой безымянным, безвкусным клейким белым соусом; ростбиф, который, судя по всему, был до полной потери вкуса вымочен в оставшейся после мойки посуды воде, а также твердые, безупречные, прекрасные на вид кочанчики брюссельской капусты совершенно неописуемого вкуса. Можно было бы назвать его «вкусом вареного мокрого пепла», или «вкусом тушеных зеленых листьев», из которых даже всю горечь аккуратно отжали, вместе с почти всей влагой, или просто «вкусом вареных облаков, дождя и тумана». На десерт подавали пудинг из какого-то дрожащего желтого вещества, очень красивой формы, который был окружен лужицей липкой сладковатой жидкости розового цвета. И в конце непременно шла чашка черной, горькой, жидкой грязи, почему-то именуемой «кофе».

Юджин чувствовал, что эти унылые призраки пищи могли бы стать реальными в любой момент, если бы он мог сделать только одну какую-то простую вещь: выполнить жест или заклинание, или прочитать молитву, или сказать волшебное слово, которое вертелось у него на языке, но он все не мог его вспомнить.

Эта еда наполняла его душу страданиями, горьким разочарованием и недоумением. Ибо Юджин любил поесть, а англичане, между прочим, писали о еде лучше, чем кто-либо на земле. С детства в его сознании пламенели воспоминания о еде, которую они описывали. Это были воспоминания, заимствованные из тысяч книг (среди которых, что любопытно, был даже «Квентин Дорвард»), но больше всего из той длинной сцены в «Школьных годах Тома Брауна», в которой говорится о поездке мальчика с отцом через морозную тьму, в английской карете, и как они остановились на завтрак в гостинице, и о появлении хозяина, веселого, раскрасневшегося, гостеприимного, который выбежал, чтобы приветствовать их.

Юджин мог и сейчас вспомнить с восторгом обжоры тот завтрак, который съел в книге голодный мальчик. Это было воспоминание, тронутое волшебным удовольствием от мороза и тьмы, пара от крупов взмыленных лошадей, острых ощущений, упоения путешествия и большого приключения, веселья, тепла, суеты