Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 46

С высоких многоэтажных полок, из толстых богатых переплетов великие голоса вечности, всемогущие голоса поэтов умерших и ушедших теперь, казалось, говорили с ним из живой (ожившей!) тишины комнаты. Но в этой живой тишине, в огромной молчаливой атмосфере сна, которая заполнила огромный особняк, в великой, подавляющей тишине этой гордой власти, богатства и неприступной безопасности, даже голоса этих великих поэтов, мертвых и ушедших, казались каким-то образом одинокими, маленькими, потерянными и жалкими.

Каждый в своей маленькой нише, надежно хранящийся на полке, — вся гениальность, богатство, сконцентрированное сокровище жизни поэта в каком-то полуметре пространства, в пределах шести небольших толстеньких богато украшенных томов — все величайшие поэты земли были там, непрочитанные, нераспечатанные, забытые, как какие-то ужасные немые маленькие символы власти богача, власти денег, которая позволяет иметь все, взять все, одержать победу над всем… даже над властью и гением самых могущественных поэтов, которых просто держат на их маленьком полуметре книжной полки в нераспечатанной упаковке; о них забыли, но ими обладают…

Вот так, в первый раз в жизни Юджина, даже голоса величайших поэтов показались ему забытыми, тихими, жалобными, оплакивающими поражение. Эти громкие голоса, которые разжигали в сердце юноши огонь ликующей магии, поднимали его дух высоко на крыльях парящей и непобедимой веры, что на земле нет силы, равной силе поэзии, нет бессмертия, равного бессмертию жизни и славы поэта, нет славы, равной его славе, и нет силы больше, чем его сила, — теперь, казалось, почти беззвучно, тихо, одиноко плакались ему о своем поражении.

«Ах, дитя, дитя, — говорили они ему, — посмотри на нас и задумайся: какая польза тебе питаться от корней всепоглощающей ночи, желая славы? Разве крысы смерти, и возраста, и темного забвения не кормятся всегда от корней сна, и можешь ли ты показать нам хоть одного похороненного человека, чью плоть они не пожрали? О, дитя; вечно в темном старом доме жизни ты будешь бродить в одиночку, исследовать бесплодные улицы по ночам, и слушать, как двери качаются и скрипят в старом доме жизни, и размышлять на ресницах ночи, и забираться глубоко внутрь всепоглощающего сердца сна, тишины и темноты, и так пожирать самого себя — желая чего? Бедное дитя, сын неграмотной расы, безымянный атом безымянной пустыни, как же тебя угораздило дать нам обмануть тебя нашей пустой славой?

Какая сила есть на земле, в море или на небесах, какая сила есть в тебе самом, сын своих неизреченных отцов, чтобы суметь найти язык для твоих неизреченных братьев, и обрамить, придать форму, магическую вечную форму джунглям великой неизреченной глуши, из которого вы все пришли, и в которой ты всего лишь один безымянный и неизреченный атом? Что ты можешь вообще надеяться сделать, бедное безымянное дитя, горе-летописец огромного, не имеющего истории болота, темной пустыни Америки, когда мы, дети сотен золотых столетий, записанных и сохраненных, и наследники всех богатейших накопленных традиций, в действительности поняли, что сделали так мало — и вот к чему пришли?

Какую пользу ты надеешься получить — какой награды ты можешь добиться, чтобы она могла достойно отблагодарить тебя за все страдания, голод, отчаянные усилия твоей жизни? В самом лучшем (редком и малореальном) случае из твоих слепых и голодных скитаний на ощупь в глубинах джунглей ты сможешь вырвать сияющее слово — достичь некой вспышки минутной благодати, волшебной интуиции — на какую-то часть услышать шепот огромного неизреченного языка, который ты ищешь… И, возможно, вкус минутной известности, краткую вспышку воображаемой славы, которой ты так жаждешь.

На какое-то мгновение ты, как и другие люди, поиграешь в льва, и будешь питаться кровью более старшего льва, и восторжествуешь в момент его поражения, и на мгновение ощутишь вкус радости, попробовав кровь его отчаяния, — но затем так же, как и он, будешь брошен на милость льва следующего поколения, и глушь восстанет снова, чтобы поглотить тебя; твой маленький час славы, которого так жаждет твоя душа и которого ты добиваешься всю свою жизнь, закончится, даже толком не начавшись; и многоликая огромная орда всех ваших тысяч беспородных рас поднимется с рычанием, издевками, проклятиями, ложью и насмешками, чтобы убить тебя, со всей их беспородной ненавистью, злобой и отвращением к самим себе, чтобы убить льва, которого они короновали на один лишь день, чтобы бросить тебя обратно в безымянное и бесчестное забвение, где ты и утонешь под огромной массой насмешек и гордости старого шута.

Таким образом, твоя недолгая жизнь в скором времени закончится; твоя юность, только начавшись, тут же будет израсходована, и весь твой труд, тоска и голод будут подвергнуты издевкам и презрению тех же беспородных дураков, которые сейчас хвалят его, и забыты теми же мошенниками, которые сейчас дали ему известность. Такова редкая „лучшая доля“, краткая вспышка славы, на которую ты можешь претендовать и за которой будет следовать колоссальное забвение неудачи, несчастья и позора. Но если, благодаря чудесному, прекрасному шансу, ты сможешь избежать этого — не быть пожранным и убитым, не утонуть, не быть забытым в жестоких роящихся темных джунглях времени, — какой же еще большей славы ты можешь пожелать добиться?

Возможно, ты скажешь, такой славы, как наша? Ну, так посмотри на нас, посмотри на то состояние, к которому мы пришли. Лежать забытыми на роскошных полках библиотеки богача — быть частью его лежащего без дела накопленного богатства, свидетельством его высокомерного колоссального владения — подниматься, как вся эта принадлежащая ему земля… эти спящие горы и призрачные леса, могучая река и огромный залитый лунным светом холм, на котором стоит этот дом, и кричать, воздавая дань славе богача, склониться перед ним, лежать купленными, приобретенными в собственность, принадлежащими и забытыми… Величайшие поэты, когда-либо ходившие по земле и имевшие, как и ты, великие мечты о славе, теперь стали услужливой данью славе богача!

Да, ты, даже ты — бедное, обнаженное, ничего не имеющее дитя — можешь прийти к этому. Достичь такого состояния, чтобы быть погребенным здесь, быть купленным и валяться без дела среди забытого огромного количества ненужных сокровищ, которыми высокомерно владеет богатый человек, и знать, наконец, что всю славу, гений и волшебство жизни поэта можно заключить всего-навсего в шесть богатых переплетов, приобрести, забыть и никогда не прочитать, и, наконец, потерпеть поражение от того единственного в жизни, что будет жить вечно и восторжествует навсегда, — всепоглощающей тирании богатства, которая делает рабами великих поэтов, которая делает нас бесплодными проститутками славы, зазывалами в публичный дом богатства — неиспользованными и пустыми на полке богача».

Вот так это громадное сокровище