Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 42

припаркованных автомобилей. Они приближались к жилищу семьи Пастон: это был довольно мрачный особняк из старого бурого песчаника, квадратной формы, невероятно солидный и впечатляющий в своем мрачном великолепии, принадлежащий к тому стилю архитектуры, который был заимствован из Франции, но после прошел интересные и какие-то неопределимые преобразования, в ходе которых растерял всю изначальную грациозность и легкость, которые в этом стиле когда-либо были. Особняк получился неповоротливым, уродливым и чересчур сложным и почему-то больше всего был похож на какого-то отпрыска Нью-Йоркского почтамта.

Широкая веранда окружала дом со всех четырех сторон: с той стороны, которая была обращена к реке, теперь собралось огромное количество друзей и гостей семьи Пастон. На больших газонах, расстилавшихся перед домом на берегу реки, сидела еще одна большая группа людей, состоявшая из жителей соседнего городка и работников из имения Пастонов и других больших имений в окрестностях.

Над обеими группами, — не только над богатой группой поменьше, занимавшей крыльцо веранды, но и над большой, рассевшейся на лужайках, — очевидно витал некий особый дух: веселья, счастья, нетерпения, детского восторга и ожидания, который любопытным и трогательным образом объединил обе группы. С темных таинственных просторов газонов раздавалось журчание сотен возбужденных и счастливых голосов, все говорили сразу, то и дело были слышны взрывы негромкого смеха, внезапная суета. Царило настроение нетерпеливого ожидания предстоящего таинства.

Тот же дух, то же самое чувство — простые и демократичные, теплые и комфортные, дух и чувство незатейливой и нетерпеливой надежды и ожидания — оживляли людей на крыльце. Зрители выглядели совершенно восхитительно: большинство молодых людей были высокие, красивые, сильные и славные, молодые девушки были прелестны, и многие из взрослых женщин сияли красотой. Кроме того, большинство из них имели вид, исполненный достоинства и уверенности и говорящий о сильном характере. Юджин знал, что они представляли собой небольшую группу сказочно богатых и облеченных властью людей, чьи имена повторяла вся страна, — и все же, было ли это из-за естественной демократичности праздника, почти детской радости и ожидания, которое возродило в них 4 июля[4] и приуроченные к нему фейерверки, из-за великого и естественного тепла и простора окружающего пейзажа, их родной земли… или же на самом деле их жизнь всегда была такой теплой, свободной и дружелюбной… Но в любом случае сейчас не было вообще ничего высокомерного, надменного, холодного или нагло утверждающего превосходство «высшего общества». И то, что они собрались здесь вместе, на крыльце этого мрачного старого дома в стиле ушедшего века, было очень похоже на летние собрания на крыльце, какие всегда и везде случаются в маленьких городках; с недоверчивым чувством узнавания он обнаружил, что вся эта сцена оказалась ему очень знакомой, он почти ожидал услышать старые знакомые голоса — и среди них голос отца, как он слышал его на крыльце собственного дома так много раз и так давно.

Все в толпе знали семью Пирс и тут же отметили их появление энергичными, полными смеха и радости, ласковыми приветствиями. Розалинда, Джоэль и миссис Пирс ходили среди толпы, обменивались рукопожатиями и всех поздравляли, а когда поздравления закончились, просто и естественно нашли свое место среди тех, кто каждому из них был наиболее сродни в силу дружбы, возраста или темперамента: миссис Пирс среди мужчин и женщин своего поколения и старше, а Джоэль, Розалинда, Джордж Торнтон и Карл Сихольм — среди молодежи.

Джоэль представил его быстро и небрежно, со своим обычным бесконечным изяществом и деликатностью, нескольким людям: кое-кому из младших друзей и некоторым из старших, которые были, очевидно, одними из самых любимых и самых уважаемых людей во всей компании. Он был представлен миссис Пастон, высокой и красивой молодой женщине, очень стройной блондинке с шикарной внешностью: этакой изысканной светловолосой сосульке, в которой человеческого тепла и эмоций было не больше, чем у любой нормальной сосульки. Она сказала ему несколько холодных приветственных слов, одарила быстрым прохладным пожатием быстрой прохладной руки и столь же быстрой ледяной улыбкой, без недружелюбия, но совершенно равнодушной, и перестала обращать на него внимание (все так же без всякой недоброжелательности, просто равнодушно), поворачиваясь, холодно улыбаясь и обливая ледяной отстраненностью других гостей.

И тут вдруг начался фейерверк. Далеко, в конце огромного газона, в затмевающей все темноте ночи, среди заслоняющих вид зарослей кустарников и деревьев, которые начинались выше на горе и спускались вниз к реке, раздался потрясающий взрыв — оглушительный грохот и вспышка гигантской ракеты, со свистом в воздух взмыла небольшая светящаяся точка, а потом взорвалась, осветив небо созвездием волшебных падающих звезд. Был слышен протяжный «а-а-а-х!», полный волнения, нетерпения и будущей радости, как в толпе, собравшейся на газоне, так и от людей на крыльце, которые поспешили занять стулья; и немедленно все собравшиеся погрузились в полное молчание, взволнованное и увлеченное внимание, которое время от времени нарушалось возгласами удивления, радости, изумления и восторга, когда один гигантский ракетный залп следовал за другим в бесконечной серии, в постоянно возрастающем великолепии, когда вся ночь, вся вселенная цвела огненными цветами, оживленная созвездиями волшебных звезд (зеленых, и красных, и желтых, синих, фиолетовых, и даже золотых!), которые появлялись мягко, заливая ночь быстро распространяющимся сиянием, и постепенно гасли и падали на землю, как какие-то большие цветы, снабженные парашютами. Все вокруг трещало, пыхтело, негромко взрывалось, а потом снова расцветало, распространялось и снова превращалось в огромные цветущие звезды из зачарованного огня.

Крутом было то же самое привычное качество Америки, которое он всегда помнил и знал еще с детства. Юджин снова вспомнил тихие голоса людей, сгрудившихся на своих летних верандах, и скрежет трамвая на повороте на холме, выше дома его отца, голос отца в темноте на крыльце, и красную огненную вспышку на кончике его сигары, и эти летние ночи по четвергам, когда отец возил его на трамвае в маленький парк, раскинувшийся вдоль реки в трех милях от дома, где на острове был устроен уличный кинотеатр, а позднее фейерверки и огромные вспышки за рекой, и затихающий гром поезда.

Теперь, как ни странно, все эти воспоминания вернулись к нему со всей своей яркой и невыразимой остротой: он вспомнил небольшое искусственное озеро в парке — оно было не более метра глубиной, но казалось таким обширным и волнующим для него, и лодочный сарай, и воду озера, бьющуюся об причал, лязг уключин, и глухие удары, и сухой стук лодок, столкнувшихся случайно в темноте, и людей, собравшихся там, в темноте, их смутно видимые лица, устремленные вверх, на большой, серебристый, танцующий и мерцающий экран с движущимися изображениями, который