Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 39

огромным множеством ошибок и слепых блужданий, но все еще жестокое и полное жизни, еще дикое от голода, еще переломанное, убитое, пожранное своей потрясающей землей, ее дикой глушью — и все-таки нечто, чего Юджин, так или иначе, бог знает как, был частью, что билось в каждом атоме его крови и мозга, во всей его жизни и было нерушимым и вечным, и это нечто была сама Америка!

Дом мисс Тельфайр, куда теперь они вошли, был как раз такой дом, от которого можно ожидать, что в нем живет такая женщина, как мисс Тельфайр. Куда ни посмотришь, на всем в этом доме был некий отпечаток личности женщины — и эта личность была хрупкой, изысканной, элегантной и ужасно перегруженной деталями. Несмотря на свои изящные, простые пропорции, дом совсем не был удобным местом для жизни.

Он был заполнен десятками тысяч мелочей — десятками тысяч маленьких, хрупких, дорогостоящих, прекрасных и совершенно бесполезных мелочей; и их было так много, их расположение было так изысканно выверено, а их близость была настолько явной и подавляющей, что гостю мгновенно становилось тесно, неловко и неудобно и все время приходилось опасаться, как бы внезапным свободным размашистым движением не расколотить тысячу редких и ужасно дорогих вещиц на миллион осколков, в результате чего сокровище жизни будет безвозвратно потеряно, а жизнь, работа и будущее неосторожного гостя — безвозвратно заложены, омрачены, сломаны одним сокрушительным моментом слепого разорения.

Короче говоря, в прекрасном, изысканном и переполненном игрушками доме мисс Тельфайр гость чувствовал себя нежным, чувствительным, умным и очень организованным слоном в ужасно дорогой посудной лавке, и это чувство было жестоко усилено тем фактом, что гостю было двадцать три года, он был ростом под два метра, у него были большие и длинные руки и ноги, а кроме того, он был мучительно неловок и склонен к внезапным судорожным движениям и порывист, как скаковая лошадь.

Это было удивительное место, настолько всецело изысканно женственное, насколько это вообще возможно было себе представить. Стоило только взглянуть вокруг, чтобы понять, что ни один мужчина никогда не жил здесь, что все мужчины, которые когда-либо приходили сюда, приходили лишь в качестве гостя; и как-то чувствовалось и сразу становилось понятно, почему мисс Тельфайр не вышла замуж: она просто не хотела, чтобы дома присутствовал мужчина: отвратительный, неуклюжий, как зверь, мужлан, который бы бродил туда-сюда, как дикий бык, с грохотом ронял ее вазы на пол, переворачивал ее хрупкие столики и все крохотные драгоценные старинные безделушки, которые в изобилии были выставлены на них; разваливался на сладострастно мягких, но слишком элегантно разложенных диванных подушках. А, не дай бог, попытавшись взять спички с каминной полки, он бы непременно смахнул с нее одним размашистым ударом весь добрый десяток изящных часов восемнадцатого века, декоративных тарелочек и фарфоровых пастушек. Он бы обязательно перевернул и разбил все эти изысканные маленькие табуреточки из раскрашенного фарфора, в то время как мисс Тельфайр бы смотрела, и молилась, и ждала с замороженной неподвижной улыбкой; и он бы отправил ко всем чертям веджвудские тарелочки, вазы из Дрездена и Делфта и заставил давно погребенных монархов древней династии Мин вертеться в своих могилах со стонами тоски каждый раз, когда этот дикий зверь, этот неуклюжий бык, этот мужлан проходил бы мимо самых лучших, совершенно бесценных сокровищ их эпохи.

Мисс Тельфайр сама была будто лакомое, хрупкое, изысканно неприкосновенное украшение ее же собственной коллекции; она ждала их в центре этого сказочного хаоса. Каждому из молодых людей она подарила быстрое, прохладное рукопожатие своей маленькой, хрупкой, с накрашенными ногтями ручки, несколько четких слов приветствия и быструю легкую улыбку, уязвимую, воздушную и бледную, как фарфор, любопытным образом похожую на улыбку госпожи Пирс своей ледяной неподвижностью, но, как и все остальное в этой женщине, более хрупкую, нежную, похожую на блеск перламутровой ракушки.

Потом она повернулась и повела их через весь дом на открытую веранду. Двое молодых людей осторожно пробирались между хрупкими многочисленными скоплениями тысяч дорогостоящих безделушек, больших чаш и ваз с цветами: огромными букетами роз, лилий, хризантем и гвоздик, которые были везде и которые наполняли воздух навязчивым, густым, подавляюще сладким ароматом.

Веранда представляла собой большое светлое пространство, живое и золотистое, залитое ярким солнечным светом — великолепный зал с комфортабельными мягкими плетеными стульями, столами и диванами, но и здесь, как и везде в доме, гостей подавляли колоссальные сложные нагромождения сказочно красивых маленьких бесполезных украшений, и приходилось ходить с великой осторожностью. Все пространство было уставлено большими чашами, полными роз, лилий, хризантем и гвоздик, и воздух, казалось, стал плотным и тяжелым от их аромата. Из окон веранды можно было увидеть гладкий бархат газонов, покрытый тщательно ухоженными узорами из цветов, что пылали восхитительным многоцветьем красок. В конце газона был цветник, где росло множество богато разросшихся, очень дорогих цветов, остриженных в форме разных геометрических конструкций. Это был как раз такой цветник, как раз такие цветы, которые идеально подходили женщине вроде мисс Тельфайр: их аккуратность, экзотическое и неестественное изобилие предполагали, что их выращивали в теплице; даже дикий романтический рост прелестной, естественной, неупорядоченной природы был обуздан и изменен, чтобы соответствовать элегантному и хрупкому образу жизни мисс Тельфайр.

Она привела гостей к плетеному столику, вокруг которого были расставлены удобные кресла и диванчики, и можно было любоваться на пылающие ароматные костры цветов. Они уселись; служанка подала чай. Чай, посуда и столовые приборы были хрупкие, дорогие, элегантные, как и все остальное у этой женщины; притом они были также замечательно богатыми и щедрыми в своем изобилии, и сама мисс Тельфайр, вероятно, была такой же. Были поданы тоненькие печенья, выпечка в форме кубиков, пирожки с хрустящей корочкой, которые были такие восхитительно слоеные, вкусные, нежные и сочные, что таяли во рту, а также маленькие бутерброды, порезанные кубиками и квадратами, такие же изысканные, элегантные и крохотные, но удивительно вкусные. Она спросила молодых людей, желают ли они горячий чай, или чай со льдом, или виски. День был жаркий, и Джоэль выбрал чай со льдом, отказавшись от виски; его друг, глядя на него, тоже предпочел холодный чай. Хозяйка сама налила им чай в изумительные хрупкие высокие стаканы, наполненные кубиками сверкающего льда, и добавила мяты и лимона, делая все ловко, красиво, своими маленькими, быстрыми, прекрасными, как китайский фарфор, ручками. Затем она повернулась к гостю Джоэля, одарив его легкой прохладной улыбкой, полной уверенного, решительного любопытства, в которой было также явно что-то хорошее и щедрое, и сказала:

— А вы, кстати, не