Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф Страница 179

с еврейским товарищем Джонса резко прекратилась. И тут Юджин начал видеть Эйба в залах и коридорах университета, увивающимся за разными еврейскими девушками, неизменно имевшими робкий и печальный вид. Его жажда писать письма по-прежнему бушевала с неослабевающей силой, хотя теперь его собеседницами становились женщины. Его отношение к девушкам всегда было холодно и презрительно, он смотрел на все их уловки и соблазны неживыми рыбьими глазами, полными безграничной еврейской осторожности и подозрительности, и высокомерно насмехался над теми, кто позволял себе быть пойманным в ловушку. Как и многие люди, которые глубоко чувствуют и сильно страдают даже от малейших и отдаленных изменений в своих эмоциях, он убедил себя в том, что он такое существо, каждое действие которого регулируется лишь деятельностью холодного разума. И, соответственно, теперь, когда его чувства мощно и весьма романтически проявлялись в мыслях о нескольких теплых и сочных на вид еврейских девицах, он убеждал себя, что ему «нужен только их ум» и что в действительности с ними он искал лишь стимулирования интеллектуального общения. Соответственно, любовные письма, которые этот девственник с огромным носом писал им, а потом читал Юджину, были исключительно кошмарным невольным продуктом его попыток защититься и оправдаться.

«Похоже, в вашем последнем письме я наблюдаю, — писал Эйб, — следы той романтической сентиментальности, которую мы оба так часто видели в детстве вокруг себя, но от которой и вы, и я давно освободились. Как вы помните, Флоренс, в начале знакомства мы оба согласились, что не станем портить нашу дружбу вторжением всей этой ребяческой и устаревшей романтики. Секс не может играть никакой роли в наших отношениях, Флоренс, это в лучшем случае просто биологическая необходимость, потребность голодного животного, которая должна быть признана в качестве таковой и удовлетворена, не вторгаясь и не оказывая влияния на высшие потребности. Кстати, вы еще не читали Хэвлока Эллиса? Если нет, вы должны прочитать его как можно скорее!»

«А что, Миртл Голдберг действительно думала, что я был серьезен в тот вечер, когда танцевал с ней? О, боги! Это смешно! Ха-ха! Что за дураки, эти смертные… Я смеюсь, и все же я не смеюсь… Я смеюсь и одновременно наблюдаю свой смех, а вслед за этим идет еще один уровень реальности, который наблюдает за моим смехом над моим смехом… Я играю клоуна с иронией в сердце и надеваю улыбающуюся маску, которую эти дураки хотят видеть… О времена! О нравы!» — и так далее.

И все же эти письма, в которых он протестовал и демонстрировал холодную отстраненность своего духа, его свободу от романтического и плотского начал, которые портили жизнь людям, были неизменно украшены маленькими стихами собственного сочинения, вдохновленными теми же самыми чувствами, которые он деланно презирал. Эйб всегда имел при себе целую кучу таких коротких стихотворений, записанных в небольшой тетрадке в обложке из черной кожи, которую он носил с собой и в которую с неизменной точностью и тщательностью он записывал свои примечательные мысли, отрывки из книг, которые он читал, и эти маленькие стихи.

На тот момент Эйб находился в состоянии неясной и неопределимой эволюции: нельзя было сказать, кем он станет, какую форму примет его жизнь, да и сам он этого не знал. Он ходил, ссутулившись, неуклюжей подпрыгивающей походкой, его взгляд, полный мучительного недовольства, вглядывался во все вокруг, лицо было вечно недоверчиво, его мучил одновременно десяток разных непонятных желаний, целей, глубоких, но мутных чувств; его плоть была некрасива, согбенна и скудна — и он прекрасно осознавал свою тоскливую неполноценность (кстати, в значительно более поздние и более благополучные годы он как-то признался Юджину, что любил злоупотреблять своим положением, унижать и «посылать туда-сюда» официантов в ресторанах, потому что это давало ему некое ощущение силы и власти). Но его дух был крепок благодаря огромному, возвышающемуся до небес тщеславию и мрачному эгоизму, который подсказывал Эйбу, что он не такой, как другие люди, что его мысли и чувства слишком глубоки и уникальны, чтобы быть понятыми и оцененными остальным окружавшим его миром.

И в то же время он был тайно и яростно амбициозен, хотя энергия его амбиций была разбросана в пять, а то и десять направлений одновременно, и он ни на чем не мог по-настоящему сосредоточиться; он хотел быть поочередно то учителем и великим исследователем в области естественных наук (и это ему бы, вполне возможно, удалось, ибо он показывал блестящую сообразительность в биологии и физике), то экономистом, то историком, то литературным критиком, эссеистом, поэтом или писателем. Его стремления были высокими: тогда он не мечтал о том, чтобы зарабатывать деньги, и рассматривал жизнь, посвященную «деланию состояния», с презрением; и хотя иногда говорил об изучении медицины, но всегда смотрел на профессию законника, которую прочили ему сестра и семья, с ужасом и отвращением. Эйба Джонса мерзко передергивало от перспективы вступления в орду клювоносых мошенников, которые потоком изливаются с юридических факультетов из года в год и которые искусны лишь во всевозможных видах уловок и тонкого обмана, в том, как воспользоваться малейшей слабостью, как пролезть без мыла, как найти малейшую лазейку в огромной махине закона, щедро предоставлявшей им возможности для этого.

Вот таков был Эйб Джонс, когда Юджин впервые узнал его: скучный, измученный, тоскливый, тупо интеллектуальный и безрадостно поэтический. Его дух был охвачен мрачной тучей еврейской тьмы, замурован в сером асфальте панелей; атом трущоб, слепое бултыхание утопающего в приливах человеческого роя; и все же жалко, гротескно, наряду с миллионом других скучных, неведомо чем томящихся евреев, он был убежден, что он мессия, по которому так тосковала земля. Таков он был в состоянии становления — неопределенная форма, поставленная перед необходимостью; и лучшие черты его характера — сурового, дикого, жесткого, честного, жилистого и упрямого горожанина — закалили эту форму и сделали из него человека. Да, таков был Эйб в это время — неясная тоскливая куколка личности; и все же он был упорным, преданным, верным другом, солью земли, удивительно хорошим, редким и возвышенным человеком.

LII

«Куда бы пойти? Чем бы заняться?»

Десятки раз в этом году он совершал мучительные путешествия, движимый одним лишь желанием. Зачем они ему? Что он ожидал найти в них? Юджин не понимал, он только знал, что ночью он снова и снова чувствовал огромное, тайное, учащающее пульс желание, к которому вела его вся жизнь в городе; и знал, что его снова будут тянуть прошлая надежда и прошлая вера к колоссальному блеску, роящимся ночным улицам,