Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф Страница 177

— Ага! — вскричал он высоким протестующим голоском. — А что ж, по-твоему, мальчик должен делать? Ты п'авда считаешь, что я позволю этим п'идуркам так п'осто уйти?

— Ох-хо-хо-хо! — снова воскликнул Эйб, молитвенно воздев свой большой нос к потолку, затем с внезапным переходом к обличению и наставлению, строго сказал: — Ну как ты разговариваешь? А? Разве я не просил тебя перестать употреблять «придурки» и прочие такие слова?

— Ах, ну а как мальчику тогда это назвать? — воскликнул Джимми. — Я в жизни не выучу все эти т'удные вежливые слова, ни за что!

— Боже мой! Вот слышал бы ты этого ребенка! — заявила его мать усталым тоном, как будто понимая бесполезность увещеваний. — Ну неужели за этим я посылаю его в школу! «Т'удный, п'авда, п'осто, п'идурки»! Это так, по-твоему, должен говорить образованный мальчик? — спросила она строго. — Это так они учат тебя говорить?

— Скажи просто, — приказал Эйб.

— А я что сказал? Я это самое и сказал! — забормотал ребенок уклончиво.

— Еще раз! Ты не так сказал! Ты не произнес это правильно. Бьюсь об заклад, ты вообще не можешь выговорить это правильно. Давай! Давай послушаем тебя! Просто. Ну?..

— П'осто, — быстро ответил Джимми.

— Ох-хо-хо-хо! — Эйб поднял улыбающееся лицо к небу, говоря: — Ну скажите пожалуйста! Что за беда!

— Интересно, от этого можно как-то избавиться? — поинтересовалась женщина.

Еще несколько мгновений она продолжала смотреть на сына взглядом насмешливым, с саркастическим оттенком, выражающим покорность судьбе, но все же с холодной, отстраненной привязанностью. Потом ее длинные, с синими прожилками руки нервно и нетерпеливо дернулись, а горы драгоценностей на запястьях и пальцах вздрогнули и засверкали на свету; она резко вздохнула и, глядя в сторону, перестала обращать внимание на ребенка.

В то время как мальчик видел свою мать очень мало и редко, Эйб смотрел за ним и заботился о нем так нежно, как если бы он был его родным отцом. Если ребенок с опозданием возвращался домой из школы, если он не пообедал, прежде чем убежать играть, если он проводил на улице слишком много времени, Эйб проявлял заботу и беспокойство, предельно ясно и порой очень резко и сурово обращался к другим членам семьи, если думал, что они неправы в каком-то вопросе, имеющем отношение к мальчику.

— А Джимми еще не вернулся домой из школы? — спрашивал он отрывисто. — Он поел, прежде чем снова ушел?.. Ох, ну почему вы позволяете ему уйти прежде, чем он пообедает?.. Ради всего святого! Вы здесь целый день: можно по крайней мере позаботиться об этом — я ведь не могу быть здесь все время, чтобы смотреть за ним, вы же знаете! Ну неужели вы не понимаете, что ребенок никогда не должен уходить играть, пока он не съест что-нибудь?

Юджин увидел ребенка впервые, когда в один прекрасный день Эйб пригласил его к себе домой на ужин: Эйб в своей хрустящей аккуратной рубашке сидел за столом, поглощая ужин с волчьим аппетитом, совершенно углубившись в этот процесс и все-таки умудряясь сохранять чистую и даже какую-то привередливую манеру поведения за столом; и тут вошел Джимми. Мальчик остановился в изумлении, когда увидел Юджина: пшеничная прядь волос упала и закрыла ему один глаз, лицо в веснушках было озорным и дерзким, одна штанина на коленке не завязана и хлопала до самой щиколотки; несколько секунд он смотрел на Юджина грубым откровенным взглядом.

Эйб, задумчиво оторвавшись от своей еды, взглянул на мальчика и улыбнулся; затем, резко дернув головой в сторону Юджина, грубо спросил:

— Ну, что ты думаешь об этом парне? А?

— А он кто такой? — спросил мальчик высоким суровым голоском, не отводя любопытного взгляда от Юджина.

— Он мой преподаватель, — сказал Эйб. — Ну, парень, который учит меня.

— Ах, да ладно тебе! — протестующе воскликнул Джимми, по-прежнему устремив на Юджина свой неподвижный, полный недоумения взгляд. — Что ты мне заливаешь? Он не учитель!

— Конечно, учитель! Преподаватель! Я не шучу, — ответил Эйб. — Он тот парень, который учит меня правильно говорить по-английски.

— Ну нет, это не так! — ответил мальчик решительно. — Ты мне заливаешь!

— Ну и что заставляет тебя думать, что это не так? — поинтересовался Эйб.

— Если он п'еподаватель английского языка, — торжественно сказал Джимми, — почему же он не гово'ит чего-нибудь этакое? Почему он не использует всякие длинные т'удные слова?

— Ох-хо-хо-хо! — расхохотался Эйб, откинув слову и устремив свой большой мрачный нос в потолок. — И правда!.. Вот это хорошо!.. Это шикарно!.. Ну и ребенок! — сказал он, когда мальчик ушел. — Такого на кривой козе не объедешь! — он засмеялся тихо, болезненно, погрузившись, видимо, в какие-то свои нежные воспоминания.

Таким образом, вся забота о мальчике и все его воспитание оказались поручены Эйбу и его матери, сама Сильвия, хотя и оплачивала более чем щедро все расходы на ребенка, не принимала никакого другого участия в его судьбе. Она была суровой, несчастной, вечно перевозбужденной женщиной, которая все же испытывала некую грубоватую преданность своей семье; она была очень честолюбива, жестока и горяча в отношении Эйба, который, казалось, был наиболее перспективным из ее братьев, она была полна решимости убедить его пойти в колледж и стать юристом, и стоимость его учебы в университете, во всяком случае ее часть, была оплачена его сестрой. Только часть, не потому, что Сильвия была не в состоянии без жалоб заплатить всю сумму, а потому, что Эйб сам настоял, что оплатит такую долю в своем обучении, какую сможет заработать самостоятельно. Эйбу тоже было присуще такое качество, как непоколебимая, независимость, угрюмая неприязнь сильного и честного человека к тому, чтобы быть обязанным кому-либо или ждать от кого-то милостей. На этот счет он обладал самой уязвимой гордостью из всех, кого Юджин когда-либо знал.

У себя дома Эйб стал, по всеобщему молчаливому согласию, главой семьи, которая в настоящее время состояла только из его матери, двух братьев и внебрачного ребенка его сестры, Джимми. Двое его старших братьев, которые вели совместное дело, женились и жили отдельно, так же, как Сильвия и еще одна сестра, Роза, которая год или два назад вышла замуж за музыканта в театральном оркестре; это была смуглая, измученная и чувствительная еврейка с большим носом и одним незрячим глазом. Ее физическое сходство с Эйбом было просто потрясающим.

Она была очень талантливой пианисткой, и один или