Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф Страница 173

Роберт сразу согласился. Юджин оставил его и пошел к себе в комнату. Когда он через несколько минут спустился вниз, спеша на свою утреннюю лекцию, Роберт стоял у стойки, покорно внимая упрекам Беттса, которыми тот просто поливал его. Маленький человечек был в состоянии опьянения собственной властью, он прищуривался, глядел в лицо Роберта, грозил ему пальцем сердито и презрительно; его резкий, кислый, гнусавый голос разносился по всему холлу. Роберт же слушал виновато и печально, время от времени вставляя пару слов раскаяния и согласия своим бархатным, уважительным голосом;

— Я совершенно согласен с вами… Вы абсолютно правы, сэр… То, что я натворил, было так ужасно… Я никогда в жизни больше не допущу ничего подобного… Я заплачу вам за весь ущерб, который я нанес… — При этих словах он достал чековую книжку, открыл ее и выложил на прилавок.

Юджин подошел и присоединился к ним. Старина Беттс уже начал остывать, и его ярость не бушевала, а лишь время от времени прорывалась в случайных воплях и взрывах; он был будто ураган, который несколько растратил свою силу и ожесточение, и теперь понемногу затихал. Тут Роберт начал говорить, очаровательно, плавно, с мольбой в голосе: он клялся в абсолютном и окончательном покаянии, что-то говорил трогательно и таинственно о грандиозных бурях и трагедиях, недавно произошедших у него в жизни, которые довели его до этого сумасшествия и кошмарного взрыва; он дал торжественную клятву никогда не повторять ничего подобного снова, если только ему позволят остаться в отеле. Юджин тоже старался то тут, то там замолвить словечко, когда думал, что это может помочь.

В результате Беттс, наконец, начал говорить с Робертом тоном, полным почти отеческой нежности; своего рода сияние озарило его скудную душу, он начал наклоняться к Роберту поближе, даже рассмеялся, и, когда они уходили, к удивлению молодых людей, он даже одарил кающегося грешника теплым рукопожатием и дружески похлопал по плечу.

В течение трех беспокойных месяцев Роберт семь раз ездил в Колорадо: он проехал на поездах две тысячи миль туда-сюда через весь материк так небрежно, как человек ездит на метро от площади Таймс-сквер до Бруклин-Хайтс. Иногда он уезжал из Нью-Йорка в пятницу вечером и возвращался через четыре-пять дней, проведя десять часов с Мартой Апшоу; иногда он уезжал на неделю, а один раз его не было целых три недели. По этому поводу Юджин получил от Роберта телеграмму через пять дней после его отъезда: в сообщении содержалась короткая просьба направлять всю его почту в отель в Колорадо-Спрингс до дальнейшего уведомления; кроме того, Роберт писал, что объяснит все после возвращения.

Как-то вечером, две недели спустя, Юджин сидел в лобби отеля, когда вошел Роберт. Он прихрамывал, и его лицо, казалось, все перекосилось под каким-то странным углом. Он подошел к Юджину с замороженной улыбкой, заговорил с ним, а точнее, начал бормотать что-то неразборчивое сквозь зубы и показывать пальцем на свою челюсть. Через несколько минут Юджин был способен расшифровывать его бормотание настолько, чтобы понять, что челюсть и нос Роберта сломаны, большинство зубов пришлось удалить, чтобы собрать заново челюстную кость, и что сейчас он не может открыть рот, не может нормально говорить и есть из-за специальных тросиков, которые стягивают место перелома. Кроме того, его нос, который раньше был прямым и красивым, теперь съехал вбок и стал похож на широкую изломанную дугу.

Роберт был поразительно худ, он сказал, что потерял очень много крови и не мог есть твердую пищу после полученной травмы; у него, очевидно, почти уже не осталось сил, сквозь изможденные черты лица проступал контур черепа, глаза ввалились и горели еще более яростным, смертельным светом, чем когда-либо прежде.

Но он еще мог смеяться: он смеялся над видом застывшего в оцепенении Юджина, когда тот увидел его, а потом еще раз, сурово и равнодушно, когда рассказывал Юджину о причинах своих травм. Он сказал, что ехал на автомобиле с Мартой Ашпоу в ту ночь, когда добрался до Колорадо-Спрингс, что они посетили придорожную закусочную и напились до того, что оба, по его выражению, «совершенно ни черта не соображали». Девушка была за рулем, час был очень поздний, они на большой скорости въехали на крутой поворот на горной дороге. Автомобиль не вписался в поворот и слетел с дороги, пролетел вниз по крутому берегу реки, три раза перевернулся, а потом окончательно разбился о дерево. Девушка была сильно поранена осколками стекла, ей пришлось наложить несколько швов на раны на лице и голове, но, слава богу, она не сломала ни единой кости. Роберта же отшвырнуло на несколько метров от автомобиля, он был без сознания и с кошмарным кровотечением, и сначала даже сочли, что его травмы смертельны.

Но, однако, он был жив, по крайней мере важная часть его: разбит, переломан, но все еще жив. Было очевидно тем не менее, что эта катастрофа ожесточила его дух до состояния решительного отчаяния: фатализм и склонность к самоубийственным мыслям и поступкам, та жажда смерти, которая так или иначе есть во всех людях и которая, возможно, является для человека такой же мощной движущей силой, как и жажда жизни (и которая раньше ярко проявлялась в поведении Роберта только тогда, когда он был пьян), теперь стала привычкой его души. Он больше вообще не заботился о том, будет он жить или умрет; в глубине души он полюбил смерть, и было очевидно, что живая плоть и кости не смогут долго терпеть те жестокие травмы и мучения, которые выпали на его долю. И этот факт — этот шокирующий, видимый, физически ощутимый факт в дополнение ко всему остальному — укрепил Роберта в смертельном отчаянии, в убеждении, что все потеряно.

LI

Молодость человека — замечательный возраст: она настолько полна тоски и магии, что он никогда не узнает, какова она на самом деле, пока не выйдет из этого возраста навсегда. Это возраст, который невыносимо жалко терять, возраст, на который, когда он проходит, человек смотрит с бесконечной печалью и сожалением, это возраст, потерю которого человек оплакивает всю жизнь. Но это и тот возраст, потерю которого человек на самом деле приветствует с грустной тайной радостью и добровольно никогда не