Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф Страница 155

И это ухмыляющееся, насмешливое лицо тоже исчезло, и постепенно целый поезд прошел мимо них, вырвался вперед и исчез из виду. А носильщик по-прежнему сидел в вагоне, глядя из окна, посмеиваясь, качая головой, и разговаривал сам с собой:

— Да они не имеют никакого права так поступать! Они не имеют права прямо вот так брать и обгонять нас, как будто нас здесь и не было! — кудахтал он. — Да они вообще не более чем просто маленький местный маршрут из Филадельфии! Не должны они ездить с такой же скоростью, как мы! Мы «Экспресс Лимитед», вот кто мы! Мы, а не они, ездим по внешней ветке! — гордо хвастался он, но тут же, качая головой, добавлял: — Но Господь милосердный! Это нам не поможет сегодня. Они нас сделали! Мы теперь в жизни их не нагоним!

Поезд Юджина теперь ехал свободно по светлой и открытой сельской местности, и пассажиры, смирившись, наконец, с поражением, снова погрузились в свою сонную апатию. Но вдруг состав, казалось, начал разгоняться и подпрыгивать под ними с живой энергией, его скорость заметно увеличилась, земля проносилась мимо всё быстрее и быстрее, пассажиры подняли головы и посмотрели друг на друга с вопросом и пробудившимся интересом в глазах.

Теперь все радикально изменилась, поезд мчался с чудовищной скоростью, и через короткое время они снова начали нагонять поезд соперников. И потом, когда другой поезд показался в окнах и начал отставать, они стали разгуливать мимо окон этакой спокойной властной походкой, радуясь пробудившейся силе их экспресса. Но если раньше пассажиры обоих поездов насмехались и даже издевались друг над другом, то теперь они улыбались спокойно и добродушно, с дружеским, почти ласковым, интересом. Казалось, что они — люди в другом поезде — теперь считают, что их поезд сделал все возможное и мужественно проявил себя в соревновании с сильным и уважаемым соперником, и теперь хоть и сдался, но весело и достойно, чтобы дать дорогу «Экспресс Лимитед».

Поезд Юджина шел мимо окон вагона-ресторана другого поезда: сквозь поравнявшиеся окна он мог видеть улыбающихся официантов в белых пиджаках; столы, покрытые скатертями из снежно-белого льна, сервированные сверкающим серебром; и пассажиров, которые ели, улыбаясь и дружески глядя в сторону. Потом мимо проезжали окна купейных вагонов: прелестная блондинка, одетая в красный шелк, с небрежно скрещенными стройными красивыми ножками, держала в одной руке открытый журнал обложкой вниз, а тонкими узкими пальчиками другой руки где-то в районе талии поигрывала кулоном или медальоном, висящим на цепочке: с минуту она смотрела в окно с нежной и добродушной улыбкой. Напротив нее, повернув к ней свое кресло, восседал старик, элегантно одетый в узкий, сшитый, очевидно, из отличной ткани, дорогой костюм серого цвета. У него было тощее, утомленное, благородное лицо с коричневыми пигментными пятнами; его тонкие ноги были также скрещены, и несколько секунд Юджин мог видеть его худые руки, дрожащие, сложенные на коленях, тоже покрытые коричневыми пятнами, и выпирающую, словно шнур, беззащитную синюю вену на старческой руке.

А за окном проносились грубые пейзажи: огромные стальные вагоны, потрясающие локомотивы, сияющие рельсы, разъезды и съезды железнодорожных веток, подавляюще равнодушные, тусклые и ржавые оттенки, механическая мощь и полнейшее отсутствие красоты. А внутри были богатая зелень и роскошь пульмановских вагонов, мягкий свет огней, и люди, будто бы на мгновение замершие там, как стоп-кадры на кинопленке их судеб. Всех их несло вперед: тысячи атомов, стремящихся сквозь огромный, одинокий лик земли к конечной точке их путешествия, расположившейся на карте этого могучего континента.

Они смотрели друг на друга всего лишь мгновение, они пролетели мимо и исчезли, уехали навсегда; но ему казалось, что он знал этих людей, знал их даже лучше, чем пассажиров своего поезда, и что, собравшись на мгновение в одной точке пространства под огромным и вечным небом, чтобы потом их разбросало по всему континенту, в тысячу мест, они встретились, пролетели мимо друг друга и исчезли, но будут помнить об этом всегда. И он думал, что люди в обоих поездах ощущали это точно так же: теперь они медленно проезжали мимо друг друга, их губы улыбались, а глаза смотрели совсем по-дружески, но он находил какое-то горе и сожаление в том, что они чувствовали. Ибо, прожив вместе какое-то время, как незнакомцы, в огромном кишащем городе, теперь они встретились на вечной земле, быстро пролетели мимо друг друга между двумя точками во времени по блестящим рельсам, и никогда им не суждено встретиться, поговорить, узнать друг друга поближе; и краткость их дней, их судьбы были олицетворены этой стремительной встречей и расставанием.

Так они мелькали и исчезали, вагоны скользили и скользили мимо, пока они снова не поравнялись с кабиной другого локомотива. Теперь молодой машинист больше не сидел за своим высоким окном, с решительной широкой улыбкой и жесткими голубыми глазами, сосредоточенными на рельсах. Он стоял в дверях, его двигатель стучал нарочно замедленно, поршни ходили и качались свободно, пока поезд Юджина ехал мимо. У машиниста было выражение лица человека, который только что нарочно уступил гонку. Он что-то кричал, обращаясь к своему кочегару; тот стоял рядом, удерживая равновесие, руки в боки, черный и ухмыляющийся, пока мимо проезжал экспресс. Машинист высунул из кабины одну руку в перчатке и держался, чтобы не упасть; другая его рука была на бедре, и он широко улыбался (с краю вместо одного коренного зуба ярко блестела золотая коронка) — красивой, свободной, щедрой улыбкой, показывающей его хорошее настроение и говорившей яснее, чем любые слова: «Ну, теперь гонка окончена! Вы, ребятки, выиграли! Но вам придется признать, что мы в этой гонке дали вам хорошую трепку, пока нарочно не отстали!»

Потом они оторвались и насовсем потеряли поезд из виду. Через какое-то время экспресс Юджина прибыл в Ньюарк, где была остановка. Внезапно Юджин, который смотрел на негров, работавших с кирками и лопатами на железнодорожном полотне рядом с поездом, увидел, как один из них поднял голову и тихо заговорил с толстым носильщиком, без удивления или даже просто какого-нибудь приветствия, настолько обыденно и естественно, как человек может говорить с кем-то, кто пробыл в одной комнате с ним в течение нескольких часов.

— Когда ты возвращаешься обратно по этому маршруту, парень? — спросил он.

— Я снова буду здесь во вторник, — ответил носильщик.

— Тебе еще не удалось повидать ту высокую девчонку? Ты передал ей, что я сказал?

— Пока нет, — сказал носильщик, — но я обязательно ее вскорости увижу! Я передам тебе, что она ответит.

— Я тебя найду, — сказал другой