Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф Страница 152

мой неединоличный брат. — Очеви-идно, — терпеливо поучал меня этот голос, — очеви-идно, что не может быть никакой культуры в стране, которой настолько не хватает тради-иций, которая так бедна ими, как ваша… Все это столь объекти-ивно, если вы понимаете, о чем я, там нет места для внутренней жизни! — говорил мне этот голос, о мой внешний брат. — Мы, европейцы, очень часто наблюдали (это очень заба-авно, знаете ли), что американец не способен ни на какие настоя-ащие чувства. Для него кажется совершенно невозможным определить, где истинные чувства, а где простая сентимента-аль-ность. И он всегда выбирает последнее!.. Любопытно, не правда ли? — а ты как думаешь, брат мой? — И коне-ечно, эта ваша чертовски ужасная пробле-ема полов… Ваши же-енщины!.. Ох, дорого-ой мой!.. На-аверное, нам лучше помолчать… Но во-от оно в чем дело! — О да, в точку, брат мой. — У вас страна ма-атриарха-ата, мой дорогой старина… это действительно та-ак, знаете ли… — Кстати, ты все еще следишь за ходом нашей мысли, дорогой брат? — Мужчи-ины находятся у женщин в состоянии по-олного подчинения… мужчина быстро стано-овится бесполым, он выхола-ащивает-ся, — продолжал этот мягкий, роковой голос. — Не-ет! Определенно, перед вами огро-омная пробле-ема… Очеви-идно, не мо-ожет быть в стране никакой культу-уры, пока общество в таком состоя-ании… ВОТ почему, когда мои друзья-a говорят мне, мол, ты должен повида-ать Америку… ты впра-авду должен, знаешь ли…, я отвечаю: „Нет, спасибо… Если вы не возража-аете, я уж лучше останусь до-ома…“ Мне жаль, — продолжали с сочувствием голоса оксфордских джентльменов, — но я впра-авду так думаю… Впра-авду, зна-аете ли… Коне-ечно, я знаю, вы не в состоя-ании понять моих чувств, ведь в конце концо-ов, вы янки, но уж как есть! Мне так жа-аль!» — заключал голос с искренним сожалением, вынося свой вежливый, но непреклонный приговор о вечном изгнании нашего народа, брат мой, и лишая тебя малейшей возможности услышать его вживую.

«Но я впра-авду так думаю! Надеюсь, вы не простив…» — говорили голоса оксфордских джентльменов мягко, с сочувствием.

Нет, сэр, я не против. Мы не против, он, она, оно или они не против. Никто не против, сэр, никто не против. Потому что, как вы говорите, сэр, океаны между нами, моря разделяют нас, и есть какая-то магия в вас, которую мы не можем понять, — свет, пламя, слава — нечто неосязаемое, неопределенное, непонятное, бесспорное, нечто, что я никогда не смогу понять или измерить, потому что, как вы и говорите, сэр, с таким состраданием, с таким сожалением, я… я… — янки.

Это правда, брат мой, мы янки. О, это правда, это чистая правда! Я — янки! И все-таки, почему янки должен отличаться от остальных народов, мой дорогой брат? У янки что, нет ушей или какой другой части тела? Разве янки не лжет, не говорит правду, не проявляет милосердия, страха, радости, капризов, как и все остальные народы? Разве он не греется под тем же солнцем, не омывается водой из того же океана… А когда умирает, то плоть его также разлагается в земле, и его едят те же черви, что и, например, немца, ведь так? Если вы убьете его, разве он не умрет? А если он вспотеет, разве не станет его тело пахнуть, как и любое другое человеческое тело? Если вы занимаетесь любовью с его женой или любовницей, разве это не значит, что она такая же шлюха и также может лгать, блудить и предавать, как жена или любовница француза? Если вы разденете его, разве он не будет таким же голым, как швед? Разве его кожа не так бела, как у Бодлера? Разве его дыхание пахнет как-то по-другому, нежели чем у короля Испании? Разве его живот больше, шея толще, лицо более поросячье, а глазки более блестящие, чем у мюнхенского пьяницы? Разве он обманывает, насилует, ворует, прелюбодействует, ругается, ненавидит и убивает больше, чем любой европеец? Да — янки! Но почему, почему «янки» стало почти бранным словом, мой дорогой брат?

Брат, неужто мы происходим из обреченного народа? Народа, которому от рождения предвещалась дурная судьба, провозглашенная двумя темными ангелами, проклятого еще в утробе матери? Но за что? За что? Безродные, мы шевелим нашими щупальцами на темном дне моря, среди полипов и червей, слепые, знай себе сосем и ползаем по дну, в то время как кингстоны нашего мозга залиты неумирающими воспоминаниями. В глуши мы оплакиваем нашу любовь, чтобы всегда просыпаться по ночам, бессильно колотя подушку в какой-то чужой стране, вечно думая о бесчисленных видах и звуках, напоминающих о доме…

«В то время как Париж спит!» Ей-богу! В то время как Париж спит, нам суждено пробуждаться, и гулять, и не спать; потом пробуждаться, и гулять, и спать, и просыпаться, и снова засыпать; и видеть рассвет, расцветающий за окнами, который разворачивается перед нашими блестящими, наполовину спящими глазами, видеть мягкий, столь ненавистный чужестранный свет; и вдыхать мягкий, душный, томный воздух, который не холодит и не будоражит кровь; и видеть, как легенды, и ложь, и басни все вянут на наших глазах, потому что мы видели то, что мы видели, и знали то, что мы знали.

Сыновья потерянных и одиноких отцов, сыновья бродяг, дети суровых чресел, пионеров диких земель, ну и что нам было делать со всеми этими колоколами и церквями? Можно ли утолить голод портретом испанского короля? Брат, ради чего? Ради чего? Чтобы убить великана одиночества и страха, чтобы убить голод, который не успокоится, который не дает нам покоя…

Вечные блуждания, и снова земля. Брат, ради чего? Ради чего? Ради чего? Ради глуши, огромной и одинокой земли. Ради невыносимого голода, невыносимой боли, неизлечимого одиночества. Ради ликования, выразить которое может только дикий козлиный вопль. Ради миллионов воспоминаний, десятков тысяч звуков, и форм, и запахов, и названий вещей, которые только мы могли познать.

Ради чего? Ради чего? Не ради страны. Не ради людей, не ради империи, не ради вещей, которые мы любим или ненавидим.

Ради чего? Ради крика, пространства, экстаза. Ради дикого безымянного голода. Ради жизни и невыносимых воспоминаний, которые невозможно ни на секунду забыть, ибо они включают в себя все моменты нашей жизни, все, что мы делаем и чем мы являемся. Ради живой памяти; десятков тысяч воспоминаний; миллиона памятных образов, и звуков, и моментов; чего-то уникального; чего-то, что владеет нами.

Ради чего-то под нашими ногами, и вокруг нас, и над нами; того, что есть в нас, и стало частью нас, и исходит из нас, и пульсирует в каждом биении нашей крови.