Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф Страница 152

я знала, знала все это время… Это всего лишь доказывает, что внутри, под кожей, мы все одинаковы… Мы все одинаковы… Мы все любим это дело… Да, при всей своей любви к книгам, и образовании, и обучении в Гарварде, он ничем не отличается от папы, когда дело доходит до алкоголя, — заключила она с оттенком мрачного задумчивого удовлетворения в голосе.

— Н-н-ну…

Он видел, как Люк нервно переминается с одной ноги на другую, рассеянно запуская раз за разом свою крупную руку в копну блестящих волос, пытаясь выдавить из себя искреннее и взволнованное подобие защиты и оправдания для позора брата.

— Н-н-ну нет, я вообще не верю, что Джин был на самом деле пьян! — заикался он. — Н-н-нет, я думаю, что ему п-п-просто не повезло, он же н-н-наткнулся на эту шайку, когда они уже п-п-пилии… и… Н-н-ну, я полагаю, эти б-б-блэкстонские ублюдки просто увидели возможность развести их н-н-на небольшую взятку и… и… Н-н-ну, просто они сделали Джина козлом отпущения. Н-н-ну вправду, честно говоря, я не верю, что он был пьян… Н-н-ну да, я в этом очень сомневаюсь, — говорил он, перебирая пальцами волосы. — Ч-ч-честно, я сомневаюсь!

— Да нет же, я был пьян! — пробормотал Юджин хмуро и жалко. — Я был пьянее, чем любой из них… Я напился больше всех!

— Ну ты видишь, да? — снова обратилась его сестра к матери торжествующим тоном. — Ты видишь, что происходит, не так ли?.. А я знала это… Я знала это все время! — сказала она с мрачным удовлетворением. — Нет, сэр, — она покачала головой с решительным осуждением, как будто кто-то оспаривал ее аргументы, — людей невозможно изменить! Невозможно смыть пятна на шкуре у леопарда… Шила в мешке не утаишь! И не говорите мне ничего! — снова воскликнула она, отрицательно качая головой. — Кровь-то не водица! Но вы ведь все видите, не так ли? — снова спросила она, а затем добавила абсолютно без всякой логики: — Вот что происходит, когда ребенка отдают в Гарвард!

А его мать, которая следила за этой нелогичной и почти бессвязной перепалкой братьев и сестры быстрым, удивленным, колким и внимательным взглядом, как у животного или птицы, не сказала ничего. Она просто стояла и смотрела на него, сцепив широкие морщинистые кисти рук на животе, с бледным суровым лицом, с упреком поджав губы. На мгновение показалось, что Элиза собирается заговорить, но внезапно в ее усталых карих глазах заблестели слезы; поглядев на Юджина, она вся задрожала, резким неуклюжим движением повернулась и вылетела из комнаты так быстро, как только могла, с силой захлопнув за собой дверь.

Когда она ушла, на мгновение наступила тишина; только шуршала газовая горелка, шипели угли в камине и шумно, нервно и тяжело дышал Люк. Потом Хелен повернулась к Юджину, взглянула на него помертвевшими тусклыми глазами и заговорила голосом, полным мрачной покорности (теперь она все чаще говорила таким тоном):

— Ну, забудь же об этом. Она это как-нибудь переживет… И ты переживешь. Все уже случилось и ничего нельзя исправить… Поэтому просто забудь об этом. О, я знала, я знала, — она покачала головой, — у всех нас есть великие мечты и амбиции, когда нам двадцать лет… Я-то знаю… У меня они тоже были… Не дай своему сердцу разбиться из-за этого, Джин! Жизнь того не стоит… Поэтому забудь об этом… Просто забудь об этом… Ты забудешь, конечно, — бормотала она. — Как я когда-то забыла…

Уже поздно ночью, когда сестра отправилась к себе домой, а брат ушел спать, он сидел с матерью в гостиной, глядя на огонь. Неловко, бессвязно спотыкаясь, он отчаянно пытался переубедить ее, рассказать ей о своей решимости искупить совершенное преступление, реабилитироваться, как-то оправдать ту веру и поддержку, которую она давала ему. Он говорил дико, глупо, отчаянно, о десятках разных якобы уже исполняющихся, планов, обещая все, клянясь во всем, но не уверенный ни в чем. Он говорил ей, что был готов немедленно приступить к работе, заниматься любой работой, которую сможет найти. Как утопающий, он судорожно хватался сразу за десяток соломинок: он может получить работу репортера в газете; он будет учителем в школе; а еще можно заработать кучу денег на рекламе, у него есть друг, который этим занимается, и он уверен, что преуспеет там; и еще он уверен, что профессор Хэтчер пристроит его в один небольшой колледж, учителем на курсы драмы и драматургии; кто-то сказал ему, что он может найти работу редактором маленького журнала или «фирменного издания» крупного универмага в городе; один его друг из колледжа получил должность библиотекаря океанского лайнера; другой зарабатывал прорву денег, продавая половые швабры и щетки для домохозяек на Среднем Западе… Так он выпалил кучу глупых и бесполезных проектов, лихорадочно пытаясь нащупать ускользающую опору, и вдруг резко остановился, сбитый с толку молчанием матери, и с горечью осознал, что все соломинки, за которые он мог бы ухватиться, кончились — о, какими глупыми, бесполезными, никчемными были все эти проекты!

Его мать смотрела прямо в огонь и ничего не отвечала. Закончив говорить, долгое время Юджин сидел, погруженный в свои тоскливые мысли, а Элиза смотрела перед собой, сложив руки, с неподвижным взглядом, совершенно белым лицом и крепко сжатыми губами. Наконец она заговорила:

— Я выпустила их всех в этот мир, — сказала она тихо, — и видела, как все они взрослеют… и теперь некоторые из них мертвы… а некоторые так и не смогли ничего сделать со своей жизнью. Ты был самым юным из всех, и последним… Ты моя единственная надежда. О, как же это тяжело… видеть, как все, все они идут одной и той же кривой дорожкой… надеяться и молиться год за годом, чтобы хотя бы один из них меня не подвел! И вот теперь… — ее голос стал громче, она покачала головой со знакомой судорожной дрожью. — Как это тяжело, видеть, что ты — тот, на кого я возлагала последнюю надежду, тот, кто получил образование и возможности, которых у других никогда не было, — тоже идешь по той же отвратительной дорожке, по которой пошли все остальные… О, это слишком для меня! — воскликнула она, и вдруг заплакала. — Слишком тяжело, слишком большая ноша для меня! — прошептала она хрипло, и вдруг вытерла рукавом старого потрепанного свитера свои измученные мокрые глаза.

Это был жест такой жалкий, такой детский — жест, который разорвал его душу, наполнил раздирающей тоской, жалостью, стыдом и неизгладимым сожалением.

— Слишком тяжело… слишком сложно, — прошептала она. — Конечно, поневоле решишь, что на нас проклятие Божие, если после всей этой боли