Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф Страница 141

При этих его словах Роберт беспокойно рассмеялся, поспешно заверив полицейских:

— Не обращайте на него внимания! У нас при себе нет ни капли спиртного! Клянусь, ничего нет!

Один из них, однако, принялся рыться в машине и через некоторое время торжествующе извлек бутыль из-под ног Блейка, где тот пытался ее спрятать.

— Вот оно, ребята! — воскликнул он, демонстрируя находку. — Я нашел спиртное!

Стеклянная бутыль была почти пуста, но в ней все еще было около дюйма виски. Лицо Роберта приняло обеспокоенное выражение; по тогдашним законам, если в такой ситуации у человека находили спиртное, это могло вылиться в конфискацию автомобиля.

Блейк тем временем говорил тихим, хитрым и убедительным тоном, пьяно обещая взятку полицейскому на переднем сиденье:

— Ну, я же знаю, что вы, ребята, не хотите создать нам никаких проблем. Мы не делали ничего плохого, просто пропустили пару глоточков в хорошей компании, и, если вы, ребятки, просто забудете об этой истории, мы с вами прямо сейчас все обстряпаем. Все, что вы пожелаете, — прошептал он хитро, — а мы тем временем смоемся из города прямо сейчас, и никто ничего не узнает обо всем этом. Что вы на это скажете, а? Ну же! Вы ведь можете сделать это! — продолжал он с заискивающей ухмылкой.

Полицейский, к которому он обращался, добродушно улыбнулся, но ничего не сказал. В этот момент они подъехали к полицейскому участку, небольшому обшарпанному зданию из кирпича, с решетками на окнах, которое располагалось в переулке.

Убогая улочка выглядела теплой, тусклой, сонной, населенной призраками осени; но в то самое мгновение, как полицейские вышли из участка и открыли двери, и веселые пьяные молодые люди вылезли из автомобиля, как по волшебству, словно из ниоткуда возникли: шайка оборванных негритянских мальчишек, ухмыляющиеся зияющими ртами деревенские жители с красными лицами, громоздкие толстые парикмахеры в одних рубашках и похожие на червей-паразитов зеваки. Все эти люди собрались вокруг них, хихикали и болтались поблизости, прижимали носы к зарешеченным окнам и с любопытством наблюдали, заслоняя глаза от солнца, как полицейские вели их в участок.

Когда они пошли, Роберт немного поотстал и хриплым, жалобным, беспокойным голосом спросил полицейского, который вел его, держа за руку:

— За что вы нас забираете? Мы ничего не делали. Честное слово! Что вы собираетесь делать с нами?

Полицейский добродушно улыбнулся, потом сказал душевным, примирительным тоном:

— Ох, да мы ничего не собираемся-с вами делать. Мы просто боялись, что вы, ребята могли врезаться во что-нибудь, пока ехали, и навредить себе, вот и все. Мы просто решили отвезти вас сюда и дать вам здесь прийти в себя некоторое время, пока вы не почувствуете себя лучше, — сказал он, подмигивая своим товарищам.

— Ну, — сказал Роберт угрюмо, бросив беспокойный взгляд на свой сияющий автомобиль и очевидно не желая с ним расставаться, — я хочу, чтобы мой автомобиль был здесь, когда я выйду. Правда, ребята, если что-нибудь случится с ним, будет большая беда, — грозно пообещал он.

— Эта машина будет здесь, когда вы выйдете, в том же самом виде, как вы ее оставите, — преувеличенно сердечным тоном ответил полицейский. — Никто и пальцем не прикоснется к ней. Нет, сэр! Я буду присматривать за этим автомобилем самолично! — заверил он, снова подмигивая остальным.

— Ну ладно тогда, — согласился Роберт. — Это все, что я хотел узнать.

И все они зашли в полицейский участок.

Комната, в которую они вошли, была довольно большой, и сначала, поскольку они зашли в нее с яркого солнечного света и перед глазами у них все плыло из-за опьянения и ареста, она показалась такой темной, что Юджин не мог разглядеть в ней ровным счетом ничего. Затем он увидел, что это квадратной формы, с высокими потолками помещение; в нем были вытертые деревянные полы, стены понизу обшиты темно-коричневыми лакированными панелями, а выше грубо побелены. На выходящей на улицу стене помещались помимо двери еще два зарешеченных окна, маленьких и очень грязных, через которые почти не проникал свет.

В одном углу комнаты, там, откуда они вошли, был ряд унылых зеленых шкафчиков, вероятно, для полицейских, а на другом конце высокий, квадратный, грандиозного вида письменный стол, который был также темно-каштанового цвета и который, казалось, был поставлен на возвышении — вроде подиума — несколько дюймов в высоту. На столе горела лампа с зеленым стеклянным абажуром, за столом восседал еще один крупный краснолицый полицейский. Судя по его властному виду и военной пышности его неопрятной формы (у него на плечах были погоны, так великолепно расшитые толстой золотой тесьмой, что они сделали бы честь мундиру генерала морской пехоты), он, похоже, был здесь самым главным.

Что касается остальной части комнаты, в ней почти ничего не было, кроме ряда изношенных и покосившихся деревянных стульев с закругленными спинками, стоявших вдоль стены, и больших латунных плевательниц, которые, судя по протертым до голого дерева половым доскам вокруг них, служили скорее мишенями (и, очевидно, далеко не всегда с успехом), чем использовались по прямому назначению.

В целом все это место имело незабываемый вид и запах, присущие всем полицейским участкам, везде и всюду — и в особенности в маленьких городах. Его тяжелый, несвежий воздух был пропитан запахом дешевых сигар и табачной смолы, старого потертого полированного дерева, человеческого пота и мочи, толстой шерсти и в дополнение ко всему этому сильным запахом дезинфицирующего моющего средства. И каким-то магическим образом, в самом этом запахе — черством, темном, полном усталости — также чувствовались явственные ноты ужаса, угрозы и предчувствия беды. Как будто вся огромная и грязная хроника человеческих трагедий и ошибок, свидетелем которых была эта мрачная комната, вся жестокая, убогая греховность маленького городка, всё кишащее, отвратительное, вульгарное братство бедности, порока и несчастья, все, что вылезало из своих крысиных нор в темных глубинах старых кирпичных зданий, выходило на охоту из дешевых гостиниц, бильярдных, маленьких грязных баров-забегаловок, негритянских лачуг и покосившихся деревянных борделей возле железнодорожных путей, — все это огромное братство тертых, битых, покрытых шрамами мужчин и женщин (тут и бывшие заключенные негры, и пьяная деревенская молодежь, и дешевые бутлегеры, и грязные проститутки, и все их тайные маман и сутенеры; тут и мошенники, и алкоголики, слюнтяи, драчуны, дебоширы — в общем, те, кто зарабатывает себе на жизнь пороками, и те, кто становится их жертвами), как будто вся эта целая огромная армия боли, преступности и нищеты оставила в этой комнате страшные отпечатки своих ужасных историй, настолько несмываемые и неизгладимые, что даже воздух пропитался их