Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф Страница 133

покупки вызывали в их душах все воспоминания, такие болезненные, одинокие и трагические — воспоминания о непобедимости зова крови и человеческой природы, которая не может быть изменена, и о том сделанном, что никогда уже не может быть переделано или отменено, и о паутине судьбы, в которой запутались их жизни. Они поняли, что на самом деле не существует ни вины, ни невинности, ни побед, ни изменений. Они были теми, кем были, и им нечего было больше сказать.

Так было сейчас, когда она стояла там, глядя на свой дом. Когда она постарела, ее тело стало более неуклюжим, приобрело особую бесформенную тяжесть, присущую преклонному возрасту. Она стояла со сложенными руками, и вся ее фигура выражала задумчивое удовольствие; она, казалось, твердо вросла корнями в тротуар и каким-то образом заявляла право собственности, населяла и владела каждым булыжником мостовой, по которой она шла. Она владела улицей, тротуаром, и, наконец, ее колоссальное обладание домом было столь очевидно, как если бы дом был живым существом и мог говорить с ней. Для остальных членов ее семьи этот старый мрачный дом был теперь вместилищем огромного количества воспоминаний о печали и смерти, и невыносимого, неизлечимого сожаления о том, что глубоко в душе все они ненавидели его; но, хотя она видела, как ее сын задохнулся и умер в одной из его мрачных комнат, она любила этот дом, как если бы он был частью ее собственной жизни — впрочем, так оно и было, — и ее любовь к нему была больше, чем любовь к кому-либо или чему-либо еще на земле.

И все же для нее, даже если бы этот дом, даже если бы весь этот мир пал вокруг нее стертый в пыль, это не было бы катастрофой. Ее дух был вечен, как земля, по которой она шла, он не мог быть сокрушен ничем, что бы вокруг ни происходило: катастрофы, горе, смерть, трагические утраты, любые обстоятельства, которые могли бы разрушить жизнь других людей. Она торжествовала над разрушительным воздействием времени и обстоятельств, она бы восторжествовала даже над своей собственной смертью. Ибо исполнение ее собственной судьбы было неизбежно, и никакое разорение, потеря, смерть не могли стать этому помехой. Она, казалось, прожила десять жизней, и теперь просто приступила к очередной из них; так было установлено в начале, и это было все, что имело значение в конце.

Люк, видя, как она стояла там, как будто вросшая в тротуар, погруженная в размышления, опять рассеянно запустил руки в свои блестящие волосы и воззвал к ней с сердитой мольбой:

— Н-н-ну, мама, пожалуйста! Я т-т-тебя умоляю, если м-м-можно, пожалуйста!

— Да я же готова! — вскричала Элиза, отворачиваясь и отвлекаясь от мощного притяжения своего дома. — Сию минуту, сэр! Давай!

— Н-н-ну, если ты позволишь, п-п-пожалуйста! — бормотал он, все не оставляя в покое свои волосы.

Они прошли к его машине, которую он припарковал в переулке рядом с домом. Несколько листьев с кленов во дворе, сухих и желтых, оторвавшись, плыли по воздуху, медленно опускаясь на землю.

XLI

За все то время, пока он ждал в безумной надежде, которая каждый день возрождалась, доходя до исступленной уверенности сумасшедшего, и каждый день тонула в пропасти отчаяния, — ждал волшебного письма, что придет к нему из города и мгновенно обеспечит ему все счастье, славу и триумф, столь нужные его душе… его семья смотрела на него с беспокойством и немым вопросом в глазах. Его восторженные надежды и заверения о том, что его ждет великий успех в написании пьес, казались им фантастическими и безмерно далекими. Возможно, они в этом и были правы, хотя причина, по которой они так думали, была в корне неверной.

Так что, хотя в этот приезд они мало говорили с Юджином о его планах на будущее, а то, что говорили, должно было подбодрить его, их сомнения и неверие были очевидны, и иногда, заходя в дом, он слышал, как они беспокойно перешептывались о нем.

— Мама! — Как-то он услышал, как его сестра в один прекрасный день, устроившись поболтать с матерью на кухне, заговорила о нем. — А что Джин намерен делать дальше? Ты не слышала, он еще ничего не говорил про это?

— О не-е-ет! — ответила Элиза медленно, озадаченным и задумчивым тоном. — Он не сказал. По крайней мере он говорит, что собирается писать пьесы. Ну, и я полагаю, он ждет ответа от тех людей в Нью-Йорке, которым он отправил свою пьесу, — быстро добавила она.

— М-м-м, я знаю, — сказала сестра. — Это все очень хорошо, если только он действительно способен на это! Но, боже мой, мама, — воскликнула она яростно, — человек ведь не может жить одной лишь надеждой! Джин всего лишь один из миллиона тех, кто себя в этом пробует! Разве вы оба не понимаете?.. Если ты помнишь, многие думали, что у меня был какой-то талант певицы, — она рассмеялась иронически, хриплым фальцетом. — Я и сама так думала, — но как ты видишь, не очень-то этот талант меня продвинул по жизни, не так ли? Нет, сэр! — решительно сказала она. — Есть еще тысячи и тысячи молодых людей, подобных Джину, которые пытаются опередить его и сделать себе имя. Почему он должен думать, что он лучше, чем все остальные, чем все эти люди? Может быть, пройдет много лет, прежде чем его пьесу поставят, и даже тогда он не может гарантировать, что она будет иметь успех! И на что он собирается жить дальше? Как он собирается сводить концы с концами, пока не добился успеха? Что он собирается делать? Ты знаешь, мама, Джин больше не маленький мальчик. Пожалуйста, заруби это себе на носу, — сказала она резко, как будто мать поставила под сомнение это ее замечание. — Нет, сэр! Нет, сэр! — она хрипло засмеялась. — Твой малыш стал взрослым мужчиной, и ему давно пора проснуться от своих мечтаний и понять, что ему надо как-то обеспечивать себя в дальнейшем. Мама, ты понимаешь, что прошло уже больше четырех месяцев с тех пор, как Джин выпустился из Гарварда, и, насколько я могу судить, он не предпринял никаких усилий, чтобы получить хоть какую-то работу! Что он собирается делать? — сердито сказала она. — Ты знаешь, ну не может же он бесконечно хандрить и слоняться вокруг, как он это делает сейчас! Рано или поздно он должен найти работу!

Ясно, что в этих словах было не столько враждебности и неприязни, сколько тревоги и волнения — следствия нервного, до предела обостренного, противоречивого и