Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф Страница 124

коричневые дубовые листья сгребают вглубь дворов, в канавы; дети на улицах бегают по кучам листьев, утопая в них по колено. Костры щелкают и потрескивают, будто хлысты, резкий раздражающий дым ест глаза, а на убранных полях маленькие огненные саламандры сжигают, поедают солому, оставляя черные грубые края, как после нашествия саранчи. Огонь втыкает в сердце острый шип памяти.

Острые лезвия травы, целый лес маленьких ледяных копий, оттаивают в полдень; лето закончилось, но солнце все еще жаркое, и бывают дни, когда вся земля окрашивается в золотые и красновато-коричневые тона. Но лето все-таки уже умерло и ушло, земля застыла в ожидании, тревога и болезненный восторг грызут сердца людей, наполняя их задумчивым ожиданием будущих морозов. Солнце садится в кроваво-красном пламени, бросая красные отсветы на старые побитые ведра, древний свет лижет стены большого сарая; мальчик бежит домой, несет парное, теплое, с пенкой молоко. Огромные тени удлинились на полях, древний красный свет быстро умирает, на закате лай охотничьих собак слаб, далек и холоден. Кто-то пронзительно свистит собакам, и мороз, и тишина — и больше ничего. Ветер беспокойно ворочает, шелестит, трещит опавшими коричневыми листьями, и всю ночь продолжают падать крупные дубовые листья.

Поезда пересекают континент в вихрях пыли и грохота, листья летят вниз на рельсы, остающиеся позади; огромным поездам проложен путь через ущелья и овраги, их тормозные колодки грохочут, словно гром, на мостах над широкими коричневыми руслами могучих рек, они трудолюбиво пыхтят, проезжая через холмы, объезжают по краю пятна грубой бурой щетины убранных полей, проносятся мимо пустых станций в маленьких городках; их быстрый бег отбивает гулкий, мерный ритм, слышный по всей Америке. Поле, холм, подъем, ущелье и долина, гора и равнина, река, дикая пустошь с поваленными деревьями, чаща с густым, корявым бурым подлеском, и снова равнина, потом пустыня, потом плантации… Колоссальные дикие земли без всяких признаков прелестных, огороженных, ухоженных ландшафтов, огромные складки, повороты и извилины, которые абсолютно невозможно запомнить, но невозможно и забыть, и которые нельзя описать — уставшие под гнетом огромного урожая, плодовитые каждым своим фруктом, каждой из многочисленных руд, неизмеримо богатые, смуглые под солнцем осени, буйные, грубые, нагие, не заботящиеся о том, чтобы прикрывать свои шрамы или как-то прихорашиваться, вечные и великолепные. Крик, пространство, экстаз! Вот что такое земля старой доброй Америки в старом добром октябре.

Ураганные ветры воют в этой стране: они внезапно налетают, ревут где-то вдалеке в кронах огромных деревьев, и мальчики в своих постелях ворочаются в восторге и страхе, думая, что демоны или огромные хищные птицы напали на землю. Всю ночь идет чистый и грустный дождь из желудей и колючих каштанов, и их плоды с шумом шлепаются на землю.

И часто по ночам не остается ничего, кроме живой тишины, далекого, пронизывающего морозный воздух лая собак, тихой неуклюжей возни цыплят в их покрытых известкой курятниках, и луны, низкой и тяжелой осенней луны, которая видна, будто за решеткой, за голыми стволами сосен: то мрачно нависающей над безлистными кронами, то отбрасывающей молочно-белый свет (будто какой-то неземной призрачный восход!) на сверкающую от измороси, комковатую почву полей и на покрытые инеем тыквы. Луна в октябре белее, меньше, ярче, она висит над крышами и шпилями, в одном и том же положении висит над миллионом улиц, погружая всю землю в мороз и тишину.

Когда звон холодных колокольчиков мороза задумчиво и грустно переливается в воздухе, люди, лежащие в своих кроватях, слушают. Они не могут ни говорить, ни шевелиться, тишина грызет темноту, как крыса, но в этой тишине в их сердцах раздается шепот: «Лето пришло и ушло, пришло и ушло. А что же дальше?..»

Но они ничего не скажут больше, ведь им больше нечего сказать: они ждут и слушают, тихие и задумчивые, как мороз. Они слушают время, странно тикающее, уходящее время, темное время, которое преследует нас, напоминая о краткости наших дней. Они думают о тех, кто давно умер, о тех, кто покоится сейчас в земле, о морозе и тишине, что давно окутали землю, о забытых лицах и упущенных мгновениях. Они думают о вещах, которых они не в состоянии описать словами.

И ночью, в темноте, в живой спящей тишине городов, на миллионах улиц, они слышат гудок скорого поезда и свистки гигантских кораблей на реке.

«Что они скажут на все это? Что они скажут?»

Одна лишь темнота двигалась вокруг него, когда он лежал там, думая и ощущая в темноте, как в доме тихо скрипнула дверь.

Октябрь — это время возвращения: все внутренности молодых людей наполнены жаждой и тоской по потерянной любви. Их рты сухи и горьки от желания; их сердца разорваны в клочья шипами весны. Это восхитительный апрель, столь жестокий, сколь и цветущий, разорвал их острой радостью и бессловесной похотью. Весна не имеет другого языка, кроме крика, но гадюка времени еще более жестока, чем апрель.

Октябрь — это время возвращения, даже сам город рождается заново, думал он. Прилив жизни в самом разгаре, богатые возвращаются к делам или развлечениям, а тела бедняков получают желанный отдых от жары и усталости. Разорение и ужас лета позабыты, позабыты раскаленные клетушки, в которых люди маялись, как в тюрьме, влажные стены — ад и уродство пота, труда, тревоги и безнадежности. Пройдено и чистилище, полное бледных жирных лиц. Теперь радость и надежда снова возрождаются в сердцах миллионов людей, они снова жадно вдыхают воздух, их движения полны жизни и энергии. Отметины летних страданий по-прежнему виднеются на их плоти, в их глазах есть что-то голодное и терпеливое, и их взгляды полны каких-то детских надежд и ожиданий.

Каждое существо на земле стремится по направлению к дому в старом добром октябре: моряки к морю, путешественники к стенам и заборам, охотники к полям, лощинам и протяжным завываниям гончих, любовник к возлюбленной, которую он оставил; все существа, живущие на этой земле, возвращаются, возвращаются! Отец, разве ты не можешь, не хочешь тоже вернуться?

Где ты сейчас, когда все возвращаются? Разве эти вещи не были здесь раньше, разве мы не видели их, не слышали их, не знали их, и разве они не будут здесь снова для нас, как и прежде, если только ты, отец, вернешься снова?

Отец! Ночью, в темноте, я слышал грохот стремительного поезда-экспресса. Ночью, в темноте, я слышал вой ветра в кронах гигантских деревьев, резкий и ветреный стук желудей, градом падающих на землю. Ночью, в темноте, я слышал поступь дождя на крышах; слышал, как захлебывается и