Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин Страница 97

восхищались, при этом перепечатывая из чужих страниц явные нелепости, которые так и выпирают из сочинения: и если какой-то профессорский муж выдал «анекдот» за истину, то его нелепицу стараются перепечатать большинство, от ассистента до академика, не смущаясь, что представляют читателю очевидную нелепость, сказку, с которой уже вроде бы распрощались лет двести тому; но этот мерзкий «таракашка» с годами превратился в африканского динозавра, которого выкинуть из ученого текста уже дико, неблагоразумно. Я не буду приводить подобные примеры казусов, хотя их множество, ибо мое историческое сочинение – о важнейших моментах русской истории. Скажу вам, трудное это ремесло – воссоздавать мир утекший, воскрешать его во плоти из видений, мечтаний, внезапных сполохов, озарений, воображения, сказок и сказаний, побрехонек бабок-шепчушек и былинных текстов из сплетенок и гаданий, деревенских ворожеек и изморщиненных колдунов, которых я еще застал и пожил на их полатях, хорошо запомнив их угарный «заплатенный» быт, пропахший кислой камбалою и жареной навагою, но как советский «огоряй», распрощавшийся еще в сосунках со старинным укладом, начисто отвергший дух его и слово, обряды и заветы, неумолимо слабнущие связи с минувшей историей, порвал и отбросил за ненадобностью (так думалось наивному), те самые «верви непроторженные», что крепят народ в груд и с чем мы торопливо, беззаботно распрощались. Боже мой, осталось лишь горестно воскликнуть ныне, всплеснув в отчаяньи руками, Господи, и за что ты нас, смиренных, лишил разума, какое богатство мы, не задумавшись, скинули с плеч, опростав походные кошули, и те ученые книги, на которые я ныне ополчаюсь, увы, тоже не поддержали мой растерянный дух, не устремили на путь национального поиска, но отвернули от него на самой-то росстани жизни, когда я только начинал соображать – кто я и для чего явился на свет божий; когда так необходима была в те годы ключка подпиральная дорожного ведуна, который бы разживил во мне затейливый огонек смуты, подбросил хворосту в скудное пламя догадок и непонятного еще поклона исторической родине, расшевелил бы едва живые, мерклые головнюшки русского национализма, принудил бы размышлять над именами, цифрами и таблицами, в которых, оказывается, были тоже сокрыты остывшие страницы минувшей истории: искушенные в кривде хитрого ума, властители научились прятать правду от согбенного над сохою крестьянина, вырастив для подобного умышленного труда муравьиное сонмище ученых всякого рода, сочиняющих свою кабальную историю для узкого круга фарисеев. Вроде бы безгласные, темные цифры однажды обратились в Каббалу, и ныне, пробираясь сквозь завалы умыслов, приходится оживлять безжизненные, бесплотные тексты «кажеников», уже превратившиеся в гроб «повапленный», и пускаться на них в рискованный путь, вдоль зачужевших гранитных берегов… Может быть, и не случилось бы у меня на сердце такого болезненного отчуждения от этого ученого «муравлища», если бы не знал некоторых лично, если бы не посвятил свою жизнь книгам, о которых древние монахи еще до Нестора писали восхищенно: «Книги – это реки, напояющие вселенную». Плохие, неискренние люди не могли бы так возвышенно воскликнуть под ночным небом, – вдруг подумал я, вспоминая немощного полуголодного монаха.

* * *

Конечно, жизнь и судьба русского художника Александра Борисова, посвятившего свое творчество Ледяному Скифскому океану, ждет отдельной книги, неразрывной с драматической судьбою отечества; да и сам сюжет, кажется, бежит прочь от моей руки, ибо не сопрягается ни одной тончайшей нитью с неведомым русским промышленником, что добывал кусок хлеба насущного на звериных боях, посреди океана; побивая Божью тварь, помор и сам ежедень рисковал своей жизнью. Какой странный уговор – жизнь за хлебенную горбушку, и, казалось бы, ничья сторона в торгу не перетянет, и трудно тут продешевить, ибо на кону не только душа помора, но и будущее быванье всей семьи и будущее его рода, как бы ни глумился продувной городской ярыжка над канинским самоедом, нахлебавшись в архангельском трактире стерляжьей ушицы под рюмку спотыкача. Вот так же приказной дьячок потирает расплюснутые от писарского дела пальцы и сочно похохатывает, рассказывая потешную байку про самодина, поменявшего медный котел за соболью пушнину, не подозревая истинной цены тех мехов, когда набивал котел черными соболями, если один соболий мех шел на торгу от пяти до двадцати пяти рублев. Это было годовое жалованье стрелецкого десятника. Но не разумеет тот писарчук Московского приказа, что для «чухчи» и самоеда у соболя своя цена, выставленная таежным бытом: по признанию самоедов, которого не понять столичному живоглоту, невесомая соболья шкуренка, как бы сочиненная из пресного воздуха, для жителя тундры товар бросовый, никчемный, и годится разве что зимою тело прибрать да накроить стелек в походные пимы. А котел – это необходимая вещь, кормилец в самоедском чуме, почти живое существо, он не только верный служка и член семьи, но без него ни один чум не стоит в полном довольствии; вот и пойми тут, кто оказался в выгоде, – ямальский самоед, почти даром отдавший таежную добычу, сборщик ясака на царской службе или столичная красавица в соболиной душегрее, за которую можно приобрести стадо оленей самого богатого ямальского хозяина-тундровика….

И снова меня увело в сторону, и опять забыл я, с какого боку подступиться к русскому живописцу Арктики с обмерзшей бородою, с колонковой кистью в негнущихся от стужи, зачерствелых пальцах…

Теперь коротко о художнике Борисове, которого я решил занести в историческое исследование по разряду груманланов. Родился Борисов в деревне Коровий Ручей под Красноборском Архангельской губернии 2 ноября 1966 года. Играя, нечаянно угодил под раскатившийся штабель бревен на горище, был крепко придавлен лесиной, и родители дали обет соловецким Зосиме и Савватию, де, если сын поправится, отдать на послушание на год в Соловецкий монастырь. И вот отрок оказался на Соловках, попал на послушание к иконописцам, растирать краски, попробовал писать святых в иконописной мастерской, левкасить доски, изображать задний план и, наверное, проявил способности, потому что Александра Борисова отправили в Петербургскую академию художеств в рисовальные классы, где на рубеже веков занимались много детей крестьян, рабочих и разночинцев. В те же годы посещал рисовальные классы уроженец Онеги, будущий исторический писатель Алексей Чапыгин, автор романов «Степан Разин» и «Гулящие люди». Борисов учился у Шишкина и Куинджи.

Борисов был парень рослый, «видкий» по всем статьям, артистической внешности, про таких говорят на Севере «дородний мужчина», осанкою, статью, степенностью, из той породы людей, что знают себе цену и слов на ветер зря не бросают, а если что задумают, то обязательно исполнят, чего бы это ни стоило. Борисов был настоящий «груманланин» – чем, наверное, и покорил министра финансов С.И. Витте. Весну и лето 1896 года Борисов проводит в экспедиции Казанского