Горе побежденному - Альберт Санчес Пиньоль Страница 97

– Да, мой генерал, – проговорил я тихо. – Я сейчас же принесу вам пирожные.

Маркиз де Вобан тысячу раз предупреждал меня: на мир надо смотреть бесстрастным взором, иначе чувства закроют от нас картину, подобно тому как пыль затуманивает стекло. О том, что близко, и о том, что обманчиво: даже когда другой человек находится рядом с нами, если какое-то чувство встает между нашими глазами и его лицом, мы будем смотреть на него так, будто нас разделяет бесконечное расстояние. В тот день боль и сострадание не позволили мне увидеть нечто, находившееся прямо передо мной и определившее всю дальнейшую череду событий.

Продолжайте читать и поймете, о чем я говорю.

* * *

Вместо того чтобы вернуться в Берлин, я отправился в Барселону. Прежде чем сесть в карету, я написал Маленькому Фрицу записку: «Простите, я немного задержусь, мне надо кое-кого убить».

В начале путешествия меня мучила душевная боль, но постепенно печаль сменилась яростью, и, когда я добрался до Барселоны, все мое существо превратилось в стрелу, летящую к цели. К какой? Вот вам ответ: убить Вербома.

Вербом, Йорис Проспер ван Вербом, колбасник из Антверпена, был моим заклятым врагом. Кто-то должен был ответить за судьбы Каррасклета и дона Антонио. А кто подходил для этого лучше, чем он? Вербом жил в Барселоне и правил городом, точно средневековый граф. Мы столько времени преследовали друг друга, что пора было разрешить наш спор раз и навсегда.

Мне хочется сказать несколько слов в защиту Маленького Фрица: он обладал невероятной способностью все предвидеть, думал обо всем, просчитывал все шаги наперед и так заботился о своих друзьях, как может и умеет только просвещенный монарх. Еще до моего приезда в Барселону в город прибыли письма, в которых меня назначали помощником консула Пруссии в Испании. Великолепный ход! Суви-молодец обладал неприкосновенностью, и вряд ли кто-нибудь осмелился бы тронуть даже один волос на его голове.

На каретном дворе меня ждал выделенный консульством Пруссии человек, которому предстояло сопровождать и защищать меня: это был высокий, статный, русый и улыбчивый мужчина. Его светлые волосы так бросались в глаза, что я спросил, не немец ли он. Он ответил мне улыбкой.

– Я этого не знаю, сеньор, – ответил он на чистом каталанском языке, не переставая улыбаться. – На самом деле мне неизвестно, где я родился, хотя не думаю, что это случилось так далеко. Ваше путешествие было приятным и спокойным?

С тех пор как я вышел из кареты, он не переставал разглядывать и изучать меня; его поведение было любезным, но несколько странным. Мне оно досаждало, но, по правде говоря, я не придал этому большого значения. Непозволительная оплошность для человека, воспитанного в Базоше! Там меня научили раскрывать свои чувства, подобно вееру, но в те дни я так сосредоточился на мысли об убийстве Вербома, что все мое внимание сконцентрировалось только на этой цели. Я спросил своего сопровождающего, как его зовут. Он улыбнулся еще шире и ответил только:

– Все называют меня Нен.

Нен проводил меня к прусскому консулу в Барселоне, который оказался довольно покладистым и пошлым типом. Ему было известно о моих дружеских отношениях с Маленьким Фрицем, и он думал только о том, как мне угодить. Консул предложил мне комнату в своей резиденции, и я согласился. Разве это было не самое безопасное место?

Разложив свои вещи, я захотел непременно прогуляться по Барселоне после многолетнего отсутствия.

– Не угодно ли вам, чтобы я проводил вас, сеньор? – предложил мне мой светловолосый помощник Нен.

– Нет, спасибо, – ответил я ему без церемоний и любезностей. – Я хорошо знаю город.

– Прошло много лет, и вы увидите, как сильно он изменился.

Если поначалу Нен показался мне странным, то эти слова делали его существом загадочным. Откуда он мог так хорошо знать мою биографию? Да ладно, сказал я себе: наверняка Маленький Фриц уведомил консула, а тот рассказал обо мне ему. Мне хотелось пройтись в одиночестве, и я отверг его услуги.

От прогулки по старой Барселоне лучше было бы отказаться. Когда мои ноги пересекали знакомую улицу, меня охватывала грусть; а если, напротив, мне попадалась улица, отстроенная заново, мне становилось горько и тошно. Я дошел до городских стен; прошло почти тридцать лет с той осады, покончившей с нашим миром, а многие бреши в стенах так и не заделали как следует. Моим глазам предстала сцена, которая пробудила во мне печальные воспоминания и вызвала в душе странное чувство, не поддающееся объяснению: в проломах стены стайка мальчишек-оборвышей играла в войну. Ружьями у них были палки, и они стреляли друг в друга, а потом картинно падали, сраженные пулями, которые летали без огня и свинца, а только при помощи слюны и шума. Детские глотки изо всех сил изображали разрывы бомб. Как и следовало ожидать, они играли в «австрийцев и бурбонцев». Как я сказал, при виде этих забав меня охватили странные чувства, и я ушел, так и не узнав, кто победил.

Я пошел дальше и вскоре оказался у самой восточной стороны города. И там передо мной выросло это звездчатое чудовище – крепость Сьютаделья, воздвигнутая Вербомом. Он собственной персоной командовал там! Грустные воспоминания нахлынули на меня, потому что по чистой случайности в прежние времена мой дом стоял как раз там, где теперь бастион Сьютадельи глубже всего внедрялся в город. Да, как раз там, где теперь было острие пятигранника, я жил с Амелис и Анфаном, с Наном и Перетом. А теперь на месте нашего четвертого этажа возвышался каменный нос чудовищного бастиона.

Если моя дорогая и ужасная Вальтрауд сочтет за честь подчиниться моим указаниям, что весьма сомнительно, она должна будет присовокупить к этому листу план архитектурного монстра, созданного колбасником из Антверпена.

Сразу после захвата Барселоны бурбонское правительство решило воспрепятствовать тому, чтобы этот мятежный и склонный к борьбе город снова бросил вызов Филиппу Пятому. А как они могли этого добиться? При помощи архитектуры, которой обучил меня маркиз де Вобан. С одной только разницей: великий Вобан хотел, чтобы его укрепления защищали и охраняли слабых, и всегда преследовал эту цель, а Вербом использовал те же самые технические приемы, чтобы угнетать и притеснять барселонцев. Изголодавшиеся и подавленные жители города, которые пережили осаду, не могли или не хотели думать, что захватчики будут обращаться с ними как с рабами фараонов. Но они ошибались.

Чтобы расчистить место для своей крепости и стрельбища