Журавушки - Михаил Иванович Смирнов Страница 96

Ночью добрался до своих. Смутно помню, как сразу меня на машине отправили в госпиталь. Потом рассказывали, когда стали снимать с меня одежду, весь персонал сбежался. Всё, начиная от сапог и заканчивая плащом, было превращено пулями в решето, а на мне врачи не нашли ни одной царапины – кроме той, первой, раны. Когда узнали, откуда я вернулся, вообще удивились. Из той колонны добрался я один живым. Врачи заметили перед операцией мой сильно сжатый кулак. Долго мучились, чтобы пальцы разогнуть, а когда получилось, увидели в ладони свёрнутый листок бумаги, на котором был рисунок детской ручонки. Получается, Вовка, что ты меня вывел из окружения, словно за руку держал.

Кто был со мной в тот день, все погибли. Их не пересчитать. Журавушками поднялись в синь небесную. А за всю войну? Воевали и умирали, чтобы всех фашистов уничтожить. За нашу землю дрались, за всех родственников. Для того чтобы мы вот как сейчас могли сидеть у печки и разговаривать. Воевали, чтобы вам мирно жилось. Понял, Вовка? А теперь иди. Разбередил ты мне душу своими расспросами. Я немного ещё посижу, потом мамке помогу.

– Чем поможешь? – спросил Володя, вставая и тихо направляясь в комнату.

– Понянькаюсь с малышом, чтобы мамка отдохнула, – донёсся голос отца. – Хочу наверстать упущенное, если получится. Иди, сынок, иди…

* * *

Если выпадало свободное время, дед Павел отправлялся на берег речки, которая протекала позади огородов. Присаживался на камень или бревно и подолгу смотрел на воду, на журавлей, что кружились над ним и курлыкали, будто разговаривали с ним, а он махал рукой им и чуял, как из души уходит все наносное, словно она – эта вода – и встреча с журавушками очищали душу, вымывая из нее ненужности.

Потом разжигал костер. Изредка подбрасывал ветви в огонь, а сам сидел, смотрел на журавлей и наблюдал за рекой, и думал. Время бежит. Чем ближе к старости, тем оно быстрее идет. Даже не идет, а мчится. Оглянись – и ты увидишь свое детство. Пусть оно было не таким светлым и безоблачным, как у других, но все же у каждого было детство.

Торопится речка в дали дальние. Шумит вода на перекатах, успокаивается в заводях, а на струе торопится. Но если присмотреться, то увидишь там и сям речные водовороты, на поверхности которых что-то мелькает.

…Наступил уже вечер, когда дед Павел появился во дворе. Он приставил лопату к забору. Сполоснул руки в бочке с водой, плеснул на лицо, и струйки воды исчезли в густой бороде, вытерся тряпкой, висевшей на гвозде, и поднялся на крыльцо. Приложил руку к шишкастому лбу, посмотрел вдаль, потом достал кисет и уселся на ступеньку. Закурил.

Сизый едучий дым подхватывало порывами ветра и он, путаясь в густой неухоженной бороде, еще долго вился возле старика. Дед Павел курил, оглядывался на огород, где ровными рядками зеленела картошка, смотрел на разбитую насыпную дорогу, что проходила по деревне, и прислушивался к деревенской жизни.

С улицы донеслись голоса. Ругаются. Это, наверное, опять Ленька Торопов со своей Танькой сцепились. Опять, видимо, Ленька пришел навеселе, а она всех собак на него спустила. Теперь весь вечер не будет покоя от нее. Что не живется – не понимаю. Дед Павел пожал плечами. Хозяйство хорошее, трое ребятишек, Ленька не лодырь, без дела не сидит и лишний раз в рюмку не заглядывает. Ну, выпил чуток, так зачем на всю деревню славить, как последнего алкаша. И дед Павел опять пожал плечами, не понимая соседку.

– О, Ефим, опять куда-то собрался? Здоров был, говорю, – дед Павед увидел соседа, который шагал, вскидывая ноги-ходули, и хотел было мимо пройти, но остановился, когда его окликнули. – Куда лыжи навострил? Слушай… – он застыл, потом ткнул в сторону. – Видать, снова Танька Торопова лается. На всю Васильевку разносится. Ей бы в хоре петь, всё больше пользы, чем на всю деревню разоряться.

И обвел рукой окоем.

– Ай, ну ее – эту Таньку, – тощий словно жердь Ефим Фадеев подошел к забору и облокотился на него. – Тока она горло дерет, а больше некому. Что сидишь, Ерофеич?

– На речке был. А вернулся, в сараюшке прибирался, – кивнул дед Павел и пыхнул вонючим дымом. – Почти весь день потратил. Зато сейчас чистота и порядок. Вот сижу, отдыхиваюсь. Аж рубаха наскрозь мокрая. А ты куда собрался? – снова спросил он.

– Что-то на душе стало тоскливо, – вздохнул Ефим Фадеев. – Прошлое покоя не дает, и будущего не вижу – тьма да и только. На Ветвянку схожу. Посижу на бережку, посмотрю на воду, прошлое повспоминаю, а в будущее не стану заглядывать. Я и так знаю, что там тьма-тьмущая.

И опять вздохнул.

– А, понятно, – не стал расспрашивать дед Павел, не полез с расспросами. Захочет, сам расскажет. – Иди, посиди. Глядишь, душа успокоится.

Ефим попрощался, махнул рукой, дошел до проулка и по нему потихонечку стал спускаться к речке.

Дед Павел тоже вздохнул. Он знал… Да что говорить, вся деревня знала, что Ефим ходит на речку ради Марийки, своей жены, которая утонула давным-давно, а он не забыл ее. Придет, сядет и разговаривает с речкой, словно с Марийкой. Дед Павел давно уж заприметил его, но ничего не говорил. В таких случаях нельзя советовать, а смеяться – тем более. Другие-то за спиной посмеивались над Ефимом, а дед Павел цыкал на них. Это хорошо, что Ефим до сих пор не смирился с ее смертью. Значит, она живая для него. Значит, она до последнего дня останется с ним. Вот и ходит к ней, как на свидание, а придет время, и повстречаются они, чтобы уже никогда не расставаться…

И дед Павел опять вздохнул, проводил его взглядом, а потом прислушался. Привычные звуки. Корова замычала, овечки заблеяли или петух разорался – это своё, привычное, так сказать, подумалось ему, и тут же насторожился, когда порывом ветра донесло шум машины, которые редко проезжали по деревне, потому что ухаб на ухабе, а осенью или весной, когда раскиселит дорогу, вовсе не проедешь.

И если появлялась машина, значит – это к кому-то гости нагрянули. Дед Павел привстал и, приложив руку к глазам, стал всматриваться в машину, которая долго ползла, объезжая ухабы на дороге, сигналом разгоняла кур и гусей, и резко затормозила возле двора и остановилась, скрывшись в