Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов Страница 93

в городе неплохо живется. Как же так, Матвеич? Ладно, у меня никого в деревне не осталось. Забрел на кладбище, фамилии знаю, а по фотографиям никого не узнаю, а родственников вообще нет, потому что наша родня по всей стране разбросана. Получается, вроде бы родом отсюда, а корней не имею. Всё сидел и ждал, что во мне взыграет тоска по родине. Всё башкой крутил, как попугай, осматривая окрестности. Думал, ну вот, погляжу на речку или вон тот дубок, а может, на березовую рощу, и тогда в душе ворохнется, и почую её – родину свою, заколотится сердце, затрепещет! Ан нет, внутри меня тишина. Ни один нерв не дрогнул, когда смотрел на деревню, смотрел на свой родной дом, от которого одни головешки остались, на нашу речку, где с друзьями купались, на березки… Да на всё глядел, ни одну мелочь из вида не упустил! И ничего не дрогнуло внутри. Абсолютно! Почему? Может, родители виноваты, что не привили эту самую любовь к родному дому, или у меня душа зачерствела, а? Что молчишь-то, Матвеич? Скажи…

И взглянул на старика. А потом принялся торопливо, иногда сбиваясь и подолгу задумываясь, рассказывать про свою жизнь. Матвеич сидел, внимательно слушал и не перебивал. Изредка кивал головой, тоже иногда задумывался. Может, свою жизнь вспоминал, а может, её сравнивал. Кто знает…

– Ну ладно, потом договорим, – неожиданно перебил Матвеич, хлопнул ладошками по коленям и поднялся. – Айда ужинать, Пал Ваныч. Деликатесы не держу, но супом накормлю. Солнце давно за лесом скрылось, а мы языками молотим, как бабы базарные.

И выкатился на коротких ножках из горницы.

Следом направился Павел.

Уже после ужина, они опять вышли на крыльцо и уселись на ступеньки. В деревне принято, что крыльцо – это место для работы и общения. Для всех дел, если уж на то пошло. Что в доме сидеть впотьмах и духоте, когда можно ту же картошку почистить на крыльце или взять вязание и сиди, вяжи, а если соседи заглянут, обо всем можно поговорить. И получается, что крыльцо – это клуб при каждом доме.

И сейчас Матвеич прихватил бутылку, две стопки, тарелку с закуской и поспешил на крыльцо.

– Ну, Иваныч, опрокинем по стопочке. – Он поставил стопку и придвинул тарелку. – Ну, дай бог не последнюю и последнюю не дай бог! – медленно выпил, отломил корочку, понюхал и кивнул: – Пей, а то остынет! – и мелко засмеялся.

Павел взял рюмку. Подержал в руке. Нахмурился. А потом выпил. Сморщился, передернувшись, но от закуски отказался. Достал сигареты и задымил.

– Как приехал, всё на деревню гляжу, что-то жителей не видно, – сказал Павел и ткнул сигаретой. – Умирает она, умирает! Ты не знаешь, Матвеич, а я помню, как раньше жизнь кипела в деревне. Ключом била, можно сказать, а сейчас на ладан дышит. Десять-двадцать лет пролетят и можно крест на месте деревни ставить. И таких крестов по стране разбросано, что не сосчитать! Не вижу, чтобы сюда возвращались. В основном отсюда бегут. Где же эта самая тоска по родине или любовь к родному дому, Матвеич, если все убегают, а обратно на аркане не затянешь? Получается, что малая родина – это пустые слова и не более того.

Сказал и запыхал сигаретой.

Матвеич сидел, сложив коротенькие ручки на коленях. Смотрел на деревню. В сумерках поблескивала лысина. Где-то гавкнула собака. А там звякнуло ведро, и протяжно заскрипела калитка. По дороге, что вилась по холмам, замелькал неяркий свет. Кто-то проехал мимо деревни, и вскоре шум затих вдалеке. Опять звякнуло ведро. Донеслись голоса, приглушенный смех, затарахтел мотоцикл, и мимо них, виляя по дороге, неторопливо проехал мотоцикл, направляясь к реке.

– Не помрет деревня, – продолжая сидеть со сложенными руками, сказал Матвеич. – Как пить дать не помрет! Одни уезжают, а другие приезжают. Пусть позже, но возвращаются, а есть такие, кто городскую жизнь сменял на деревенскую глушь. Причин много. К каждому в душу не заглянешь. Я не знал деревню, а приехал и не жалуюсь. Наоборот, радуюсь, словно в родной дом вернулся, потому что душой почуял, что здесь моё место! Ну а родина… Каждый понимает и воспринимает это по-своему. Да, по-своему! Я прожил всю жизнь в городах. У-у-у, сколько перевидал, а перебрался сюда. Здесь родители жили, дед с бабкой, а еще куча родни была. Одни уехали, а другие остались. Я вот вернулся. Наверное, кровь предков позвала. Может, еще кто-нибудь появится. Моя родина – здесь, а твоя – это сам решай…

И старичок-боровичок пожал плечиками.

– Я родился в этой деревне, – сказал Павел и обвел рукой окоём. – И мои родители отсюда. Кажется, здесь должна быть моя родина, ан нет. Нет, понимаешь?! Долго думал, всяко размышлял, что кровь предков, что родные могилки, но ошибся. Нет у меня этого чувства, нет! Объясни почему? А, не знаешь! Вот и я не могу понять. А может, правда, душа зачерствела. Не знаю… Сны замучили про деревню. То детство увижу, то отца, то пацанов, с кем играл, с кем всю округу облазили и везде побывали. И целовался тут же. – Павел ткнул скрюченным пальцем. – Вон там гуляли с девчонками. А уехал и словно никогда в деревне не жил. И не только я один, но и другие, кто в город укатил. Уехали, а обратно не возвращаются. Почему, скажи, Матвеич? Почему никто не хочет вернуться в родные места, а сами на каждом углу языками молотят про малую родину, как любят её, как жить без неё не могут. Кого обманывают, скажи, Матвеич? Все стараются себя обмануть, что помнят о своей родине, а на деле… – Он вздохнул, а потом стукнул по груди кулаком: – Честно признаюсь, для меня город куда ближе, чем деревня. В командировках бывал, а душа рвалась не в деревню, где отец с матерью жили, а в свой город, в свою холостяцкую квартиру, где мебелишки-то всего ничего, но где каждая мелочь знакома, где каждую половичку по скрипу узнаю. И пусть за окном стены, стены и стены, как ты говоришь, но они для меня роднее, чем колхозные поля, чем этот простор, – и Павел обвел рукой, показывая в темных вечерних сумерках. – И сегодня с утра поехал сюда, а в автобусе заскучал. Суток не прошло, а я места не нахожу. Обратно в город тянет. Как же так, Матвеич? Я ж должен про деревню думать – родина моя, а получается наоборот. Ну нет у меня этого чувства родства к деревне, нету! – опять Павел постучал по груди. – Для