Журавушки - Михаил Иванович Смирнов Страница 82

– Тьфу, чертяка болтливый, – бабка Груня поджала губы и перекрестилась. – Типун тебе на язык! Завоняет… Ишь, какой выискался! Да чему вонять-то – кожа да кости остались. Ты бы кушал, Корней…

– Не хочу, – старик заелозил по одеялу.

– А я щи из молодой крапивки сготовлю, – сказала старуха. – Страсть, какие вкусные! Сметанки нет, но молочком забелю. Вечером Клавка Лещиха принесет. Похлебаешь. Ладно, соседи помогают. Один заглянет, другая встретит, и каждый норовит что-нить сунуть в карман. Видать, так и нужно жить, друг дружке помогая. А без них пропали бы – факт.

И бабка Груня махнула рукой.

– Ладно, сготовь свои щи, похлебаю, – прошамкал дед Корней, надолго закашлялся. – Всё плохо, всё…

– Что – плохо? – не поняла бабка Груня. – Что городишь, старый? Весна на дворе. Радоваться нужно, до тепла дожили, а он – плохо. Дурень старый!

И снова отмахнулась.

Старик молчал. Зашелся в кашле, а потом притих, о чем-то думая.

– Грунь, дай-ка отвару испить. Душа не на месте, поджилочки трясутся.

Баба Груня засуетилась. Схватила ковшичек, налила отвара, наклонилась над стариком и, пришёптывая, стала поить. Потом забрякала пузырьками на комоде, накапала капли и заставила старика выпить.

Дед Корней поморщился, поворочал языком и опять шевельнул рукой.

– Полегчало? – сказала старуха. – Может, покушаешь? Я кашку приготовлю, аль еще что-нить…

И замолчала, задумавшись, не зная, чем накормить его.

– Не хочу, – сказал дед. – Видать, время мое подходит…

Бабка Груня не успела ответить и оглянулась на шум с улицы.

Кто-то топал по крыльцу. Шаги медленные, тяжелые. Заскрипела дверь. В избу ввалился крепкий сутуловатый старик. Сбросив галоши, он снял замурзанную фуражку и протянул пакет.

– Накось, Грушка, рыбку, – прогудел он, подошёл к кровати и уселся на расшатанную табуретку. – Здорово, Корней! Свеженьких линьков принёс. Пусть бабка заварит юшку. Дюже полезна для организма, – и прихлопнул по коленям заскорузлыми ладонями. – Скажи мне, друг ситный, почему я такой здоровый? Ни одна хвороба не берёт. Не знаешь? А я скажу… Лучок с чесночком да рыбки побольше – вот и здоровье будет. А ты вредный, ехидный и желчью харкаешься, поэтому все болячки собрал. Понял, старый хрыч?

И захохотал. Казалось, даже стекла в окнах задребезжали от его голоса.

– Ты, Сифилитик, каким был трепачом, таким остался, – прошамкал старик и заелозил на койке – всё же обрадовался, что сосед зашёл проведать, но привычно заворчал. – Марш из моей избы, покуда оглоблю не испробовал!

Сказал и принялся шарить рукой по одеялу.

– О, ругается, шельмец, значит, будет жить, – дед Архип шлёпнул свёрнутой фуражкой по ладони. – Подыму тебя на ноги, подыму! Ну, а ежели не поставлю, рядом улягусь. Пущай вместе закапывают на мазарках. Так и знай, друг ситный!

– Уйди с глаз моих, ирод, – забеспокоился старик. – Всю жизнь плешь проедал. Угораздило на фронте встретиться – там житья не давал, в деревню вернулись, ни одного дня спокойно не пожил, а теперь ещё во сыру землю улечься со мною хочет. Грунька, выгони Сифилитика. Марш отселева, ирод! Ефимка Фадеев помер, а теперь спокойно сидит на небесах и в ус не дует. Радуется, с Марийкой встретился. А мне за какие грехи рядом с тобой лежать, а? Уйди, злыдень, уйди!

И слабо махнул рукой.

– Ефимка Фадеев никому не говорил, что сердечко болит. Покряхтит, разотрет грудь, какие-то таблетки сунет под язык и молчит. А когда нашли его, рассыпанные таблетки валялись на полу. Видать, не успел под язык сунуть. Если бы я знал, что так будет, я бы не дал ему помереть. С того света бы вытащил и заставил жить. А теперь за тебя возьмусь. Вот уж ты от меня точно не уйдешь. Факт! Грушка, – хохотнул дед Архип. – Лучше налей по стопарику! Мы за завтрашний праздник выпьем.

Старуха выглянула из кухоньки и намахнулась на соседа грязной тряпкой.

– Я дам – стопарик! – она нахмурилась. – Ты, Архипка, башкой думай, что городишь. Корней хворает, а ты – выпьем! У тебя что ни день, то праздник, а Корнейка должен пить? А что за праздник? – старуха подошла к календарю, оторвала несколько листочков и охнула. – И взаправду, праздник. Как же у меня из головы-то выскочило? Видать, совсем прохудилась. Корнейка, завтра же День Победы. Твой день, старый, твой!

– Вот говорю, что нужно выпить, – прогудел дед Архип. – Помнишь, как вернулись? Шли по деревне – медали сверкают, а девки стреляют глазками, стреляют. А не забыл, как после войны всей деревней отмечали? О, как гуляли! Да, были времена… Столы расставим в осиннике, хозяюшки хлопочут, запасы приносят, на столы расставляют, а потом садились, рядышком детдомовских ребятишек сажали или на колени присаживались, и начинался праздник. Да, были времена… – и старик задумался. – Давно уж детский дом уехал, от Васильевки осталось всего ничего, жителей и того меньше, а нас, фронтовиков, осталось. Остальные на мазарках лежат да журавушками в синь небесную взмыли…

И дед Архим нахмурился, уткнувшись взглядом в пол.

– Разве такое забывается, как вы вернулись, – неожиданно рассыпалась смешком баба Груня. – Помню, как девки от тебя шарахались. Ни одна не хотела с тобой гулять. Вот уж привёз подарочек с войны, Сифилитик!

И раскатился смешок по горнице.

Дёрнув себя за клочкастую бороду, дед Архип хохотнул.

– Эть, припаяли прозвище на всю жизнюшку! – опять хлопнул по колену. – С Финской войны дома не был. Вернулся, организм не выдержал. Весь покрылся чиряками, весь! По улице вышагиваю, вся грудь в орденах, а от меня как от прокажённого шарахались. Всё, сифилис привёз! А потом не то что выйти, сидеть не мог. Одёжку натяну, а снять не получается – прилипла. Батя глядел на меня, а потом раскусил, отчего чиряки повыскакивали. Поставил настойку из яичек с мёдом да молочком. Когда выспела, вечерком привёл меня на конный двор, одежонку содрал, раскопал конский навоз, который горел, и велел ложиться. Я в яму улёгся, он засыпал меня, только лицо из дерьма торчало. Сказал, чтобы до утра лежал и не двигался, сам пошёл баню готовить. Вся Васильевка сбежалась, чтобы на меня поглазеть. И Корнейка, мой друг ситный, стоял и посмеивался. Правда, Ефим Фадеев не смеялся. Он всегда хмурым был, а когда вернулся и узнал, что Марийка потонула, вообще улыбка пропала у него. Он стоял и смотрел на меня. Глянешь на него и не знаешь, о чем он думает. Словно маска на лицо надета. Постоял, постоял, а потом кивнул мне, мол, держись, и ушел. А я лежал и чуял, как по телу букашки и червяки ползали. Щекотно,