Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин Страница 78

Но новые земли прибирались к рукам с оглядкою, с прицелом на будущее, чтобы не угодить впросак, ибо со дна каждой морской версты, из-за камня-баклыша, чуть притопленного морской водою, из-под гранитной корожки и песчаного отмёлка, от береговой кручи сторожит походника окаянный вражина: чуть расслабился, зазевался, отвлекся на минуту, провожая взглядом морского зайца, иль приотпустил «сопец» (руль) – тут и пропал, родимый, пой Лазаря в останний раз… Пусть и поморская лоция у тебя под локтем, и не первый раз плаваешь в знакомых водах, и каждая луда и залудье, мель и отмелок с юных лет знакомы тебе. Но будь всегда, корщик, в твердом уме и доброй памяти… Да и разбойный ветер с океана не шибко мирволит, держит поморца в железной узде… Чуть зазевался, и потащило на дно…

4

Грозный, зная удалую поморскую душу, призывал лихих мужиков сыскивать под руку Москвы новых земель и брать с неведомых народов ясак по пяти соболей с человека. Но не обижать сибирские племена, не будоражить их силою, не сбивать с родового места, но обходиться с ними милостиво, а коли понудит нужда и станут кочевые народцы делать набеги, чтобы оборониться, заградиться от них, ставить по берегам рек острожки, таможенные зимовья.

Петр I, вернувшись из Европы, решил загнать народ в кабалу. Он был мстителен по природе, суров и жесток: не мог простить русским стрелецкого восстания, разинского бунта и религиозных волнений, хлынувших из Поморья. Петр был чрезвычайно гневен со всеми, кто покушался на его власть. Обаятельный образ великого русского императора Петра I царедворцы пытаются изваять уже четыреста лет, но напрасный труд, ибо из прорех чужого камзола, напяленного на тщедушные плечи владыки, истекает чужой дух протестанта, презиравшего Россию.

Петр отказал крестьянам заселять Сибири, повелел всем, кто съехал ранее на новые земли, сысканные для Москвы, немедленно вернуться обратно в свои деревни. А ведь путь-то неблизкий за многие тысячи верст от Енисея и Лены до родного Поморья. Когда-то двинулись с родной земли от голода и недорода по зову Грозного, но за десятки лет житьишко на Мезени осиротилось, похилилось или вовсе пропало, поля заросли чищерою, и возвращаться на пустое место – это как бы ползти на жальник, обдирая коленки в кровь. Народ стал слать в Петербург слезницы, просил польготить, оставить «бедных несчастных сирот» в новом месте, ибо нет возможностей осилить обратную дорогу через всю Русь, да и в мезенских деревнях, на родине, все обнищились и неоткуда ждать помощи… Но власти к русскому мужику были неумолимы, наваливалась безжалостная кабала. Русский вольный человек со времени царя Петра становился рабом.

Да и каких милостей можно было ждать от императора-деспота, который своей рукою рубил стрелецкие головы: отдал на расправу своего сына Алексея Петровича за одну лишь верность истинной православной вере. Трудно представить жуткую картину, когда подначальные царя топили его сына Алексея в Неве, а император ждал от них известия об исполнении казни. Невольно рисуется какой-то демонический образ человека, поставленного на изничтожение русского духа и поморской натуры…

Именно при царе Петре половина земель по реке Мезени была изъята у Окладниковой слободы и отдана удорам. А ненцы, приплывшие к Ледяному океану лишь в начале II тысячелетия, вдруг были признаны коренным народом, будто бы они и осваивали Ледяной океан. Но ненцы (самодины) по своей судьбе были лишены знаний морских просторов, занимались оленями, гоняли стада на выпас по всей длинной береговой кромке Ледовитого океана, силою отняв эти земли у лукоморцев (сиртя), истинных аборигенов, живших от Колы до Чукотки… Ненцы и не пытались ходить в голомень, открытый океан, но прозябали в работниках у тех же пустозерцев и мезенцев. Семьи ненцев перевозили на Колгуев, Вайгач, на Матку вместе с оленьими стадами, губернские власти пытались в конце XIX века колонизовать острова, строили для ненцев фактории… Если древний коренной народ сиртя (сихиртя) столетиями занимался бронзовым литьем мелкой пластики и скульптуры, копал медь и олово по Цильме, Печоре, на Матке, Канине и Вайгаче, плавал на зверобойку по Скифскому океану, то у ненцев не было даже топоришка, чтобы срубить коч или карбас. Русские поморы не нанимали ненцев, не знавших морских путей, в покрут на Грумант и Матку. Но зверной промысел на Колгуеве и Вайгаче в основном держался на самоедах…

Согласно жалованной грамоте царя Бориса Годунова, пинежанам и мезенцам, промышлявшим на Тазу, и на Пуре, и на Енисее и ведущим там торговлю с самоедами, разрешалось возить с собою «русские товары незаповедные, да съестные всякие запасы: а по свою нужу имати им с собою по топору человеку, или по два, да ножей по два или по три ножи человеку, да по саадаку, да по рогатине человеку для того, что они там для своих промыслов живут года по два и по три и им без того быти нельзя, а больше того им с собою оружья и топоров, и ножей не брати и того им (самоедам) ничего не продавати; а заповедных им товаров, пищалей и зелья пищального и саадаков, и сабель, и луков, и стрел, и железец стрельных, и доспехов, и копий, и рогатин, и никакого иного оружия на продажу, и топоров, и ножей, и всяких заповедных товаров не возити…» (Н.А. Окладников, «Российские колумбы»).

Остров Колгуев («Кол-центр» мироздания, под Полярной звездою) поморы называли меж собою – «Гусиная Земля» своими богатствами напоминала о минувшем рае, который каким-то чудом уцелел; Колгуев лежал на пути мезенских мореходов к Оби, Енисею, и миновать его было невозможно. Паслись на острове дикие олени, по льдам переходившие с материка от волков на кормные спокойные места, на белый мох-ягель, песцы, лисицы, в ближних водах водились белый медведь (ошкуй), морж, белуха, тюлень, нерпа, морской заяц, в местных реках ловилась изобильная дорогая рыба – голец, семга, нельма, муксун, сиг, по веснам слетались на историческую плодильню, в родовое гнездо, тучи птицы, от гусиного, лебяжьего и чаячьего крика гудел и стонал воздух, словно бы остров собирался в новый неведомый путь…

По богатству здешней земли ее можно было бы воистину почитать как центр райского мира… Где-то здесь и проживали в старопрежние времена народ ганга, оставивший на карте Севера обильную память и ушедший перед оледенением в поисках нового дома. Поморы навряд ли глубоко погружались