Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков Страница 70

P. P. S. Надо ли говорить, дорогой коллега, что всё это совершенно конфиденциально и в ваших же интересах делать всё как можно аккуратнее, если жить не надоело и всё ещё хочется мыслить и страдать. И в Россию тоже лучше пока не надо, хотя, конечно, вольному воля. Имею пребыть вашего превосходительства покорнейшим слугой, vale».

Подписи не было, но всё это письмо было как размашистая подпись.

9

Поразмыслив, он вспомнил недавно напечатанную в бартенёвском сборнике «Записку о народном воспитании» и нашёл выводы, изложенные там, в точности совпадающими с главной мыслью письма. Эти выводы были остроумны. Внимание к «Бежину лугу» ему польстило. Он и сам в последнее время полюбил рассказывать страшное и чувствовал, что это и впрямь содействует развитию в детях воображения и, следовательно, вольномыслия. Страшное считалось несерьёзным жанром, а между тем оно одно было гарантированно хорошей литературой, ибо, чтобы насмешить или довести до слёз, таланта не нужно, достаточно техники. Чтобы испугать, нужно как минимум чувство ритма, а не с него ли начинаются все наши удачи — в политике, в новеллистике, в искусстве любви? Он вспомнил, как напевала, как намурлыкивала Полина, раскачиваясь на нём, и ему стало жарко, стыдно и приятно. Получить орден от основателя ордена — что сравнится с этим?

Он остановил внимание на двух младших современниках, двух писателях, у которых был явный талант к воспитанию молодёжи. Шесть лет назад молодой немец позаимствовал у него слово «нигилизм» и тем ввёл его заново в европейскую моду; молодой француз, стремительно входящий в славу, был тургеневским учеником и, пожалуй, младшим другом, хотя тяготел и к Флоберу. Флобера тоже хорошо бы привлечь, но Флобер вот уже два месяца как перешёл в лучший из миров, где уж, верно, беседует со своим любимым Спинозой. Хотя именно про необходимость Лицея — о сходство великих умов! — Флобер говорил в их последнюю встречу. Тургенев отправился в Руан в апреле, незадолго до путешествия в Россию. Флобер ему страшно обрадовался — видимо, переутомился, заканчивая никому не нужный энциклопедический роман про двух переписчиков. Тургенев за жирным сельским обедом — утка, заяц, запечённые яблоки со сливками, и всего этого по обыкновению слишком много — сетовал на упадок нравов и крах образования.

К удивлению Тургенева, Флобер загорелся:

— Да, это великая идея! Я говорил, что сейчас надо идти к молодёжи. Европейская наука состарилась, мой друг, зато подростки умнеют на глазах. Я всегда говорил, что главная задача литературы — воспитание, чувствительное воспитание! В сущности, я ни о чём в жизни не думал, кроме L'Éducation sentimentale, и ничего столько времени не писал и не переписывал. Да, да, я знаю, как это сделать! Подумайте, какое совпадение: ведь именно сейчас я пишу роман — точней, уже дописываю, но как же мучительно! — о тщете всего образования, о том, во что выродилось Просвещение… Нам нужен Лицей по образцу Лицея Анри Ⅳ, восходящего, в свою очередь, к Телемской обители. Я знаю, как это сделать. Я сейчас же распишу план учёбы. Сделайте меня директором, или нет! — сделайте меня отборщиком. У меня особого рода чутьё на гениальную молодёжь. Если вы будете отбирать девушек, я бесценен. Увы, все мои женщины были умны, умны чересчур, до неприличия…

Они просидели до глубокой ночи, набрасывая план — подумайте, до всякого Лицея! — а в начале мая Флобер вдруг на ровном месте упал и умер от апоплексического удара! И как назло, в последнее время он чувствовал себя лучше, и ничто не предвещало… На похоронах кто-то из мнимых друзей распространял слухи: вы же знаете, всё это от венерических болезней! Какие венерические болезни, при чём? Но Тургенев уже знал, что венерические болезни немедленно приписывают любому человеку, опасному для определённых служб; ведь врагами этих служб бывают исключительно развратники! Тургенев тогда чуть в морду не дал этому моралисту. Как жаль, что не было вскрытия! Но Флобер, ненавидевший медицину, завещал себя ни в коем случае не потрошить. А то, глядишь, на вскрытии многое могло бы вскрыться — и два ведущих писателя Европы прожили бы дольше, да и умерли бы иначе…

Тургенев изложил Мопассану план Лицея — тот был в восторге: он сам закончил руанский лицей по классу риторики — и полагал интернат наилучшим местом для образования. Тут же Тургенев написал и Ницше — тот вообще оказался фанатиком закрытых школ для одарённой молодёжи, ибо окончил интернат Пфорта. Атлетизм, мальчишеские игры, мужественная, платоническая влюблённость в потных товарищей! Он всё это вспомнил очень живо, как и бешеную юношескую мастурбацию. Он взял на себя формирование философского курса, а Мопассан — курса европейской словесности.

Тургенев не знал, что под конец жизни Ломоносов изобрёл вушники — прибор, вставлявшийся в уши и позволявший слышать речь интересующей вас персоны на тысячи вёрст от неё; всё это были колебания мирового эфира, а мировой эфир надо уметь слушать, и представители известной службы, неизменной на всём протяжении российской истории — опричнина, Тайная канцелярия, Третье отделение, Охранное отделение, отделение мяса от костей и души от тела, — имели к нему доступ благодаря ломоносовской шарашке, называвшейся первым университетом. В Марфино, по сути, уже только усовершенствовали первые вушнички, заказанные лично у Фаберже.

И вскоре после этого разговора у Тургенева появились первые симптомы странной болезни — боли в спине и помутнения рассудка, мешавшие писать по-русски (только диктовать, и только по-французски). А у Мопассана развились чудовищные мигрени и мания преследования, а у Ницше — сдавливающие головные боли и явные признаки помешательства. К девяностому году оба уже почти не приходили в себя: Мопассан объявил, что он бог Аполлон и его моча драгоценна, как золото, а Ницше объявил, что он бог Дионис и вместо глаз у него драгоценные камни. Эти симптомы поспешили объявить следствием сифилиса — о, разумеется, ведь враг порядка не может умереть иначе, как от сифилиса!

В лечебнице для душевнобольных в Пасси Мопассан кидался на стены от боли и отчаяния; за год до смерти он нанес себе глубокую рану, чуть не перерезав горло. Последние слова его были:

— Тьма! О, тьма!

В лечебнице для душевнобольных в Йене Ницше почти всё время лежал, страдая от прогрессирующего паралича, повторяя только:

— Ночь… О, ночь…

Разумеется, никому не пришло в голову вспомнить предсмертный крик Рембо: «Нищета! О, нищета!» Что подумал об этом Пушкин — мы никогда не узнаем, ибо последний след его земного странствия обрывается в 1882 году. Разумеется, мы не можем игнорировать свидетельство одной сверходарённой девочки-подростка: «Ведь Пушкина убили, потому что своей смертью он никогда бы не умер, жил бы вечно, со мной бы в 1931 году по лесу гулял. Я с Пушкиным мысленно, с 16 лет, всегда гуляю, никогда не целуясь, ни разу, ни малейшего соблазна…» Ему, как мы знаем, даже нравились носы с горбинкой, особенно склонные покидать отчизну для берегов отчизны дальной, небесной. Но одно дело — гулять мысленно, а другое дело — видеть лично. После пира у Горчакова его не видели, а если и видели — поняли, что об этом лучше помалкивать. Тех, кто с ним гуляет, означенная служба не жалует.

А европейская молодёжь, которую предполагалось спасти, была через пятнадцать лет после его смерти