Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов Страница 66

Когда Иван услышал, как Серёжка передразнивает соловьёв, ему показалось, будто братишка засвистел, подманивая птиц. И старик Фалугин, когда разносились трели, опять в прошлое возвращался, в ту далёкую ночь, когда Петька сидел на берегу, а соловьи так и заливались, так и щёлкали, словно встрече радовались, а может, разговаривали с Петькой, предупреждали его, а он не прислушался к советам мелких птах и утонул в быстрой речке. И почему он полез ночью в воду, для чего – уже никто не узнает…

Мария-то засыпала, едва коснувшись головой о подушку, а он ворочался, крутился, а потом поднимался, открывал окно, брал папиросы и курил, прислушиваясь к ночному городу. Долетел соловьиный свист, потом тишина, снова разнеслась трель и щелчки, а вслед завторили другие соловьи, так только братишка умел подманивать. Гляди ты, и Танькин хахаль научился! Иван вздыхал, и на душе становилось полегче. Умеет, шельмец, трели выводить! Прям, как Петька в далёком детстве, словно сидишь на крыльце и наблюдаешь за ним. А Танькин хахаль шёл и вовсю насвистывал, не догадываясь, что теребит душу старику Фалугину. Иван сначала прислушивался к свисту, потом к жаркому шёпоту на скамейке под его окном, и снова вспоминал жизнь. И думал, укладывая мозаику воспоминаний…

Снова пятна закружились. Что-то отсеивалось, исчезало, а другие события всплывали ярко и подробно. Вот в памяти мелькнуло, как учился в техникуме. Группу отправили осенью на картошку. А ему не хотелось ехать в такую даль (не нагулялся летом), и он развернулся, сказал, что в своём колхозе отработает, и смотался домой, надеясь, что целый месяц отдохнёт, а потом справку привезёт и всё. А батя… Ох, суровый мужик! Когда узнал, ремень выдернул из штанов, как ухватил за шею, на колено завалил и всыпал по первое число. Потом велел матери, чтобы накормила, взял сумку, молчком до остановки дошёл, в автобус посадил и обратно отправил. И ничего не хотел слушать! Так и пришлось, когда вернулся, узнать адрес и опять помчаться на вокзал, чтобы свою группу догнать. Зимой приехал на каникулы, а отец ни разу не напомнил про этот случай. Будто и не было ничего. Одного раза хватило, приучил, что за чужими спинами нельзя прятаться…

Почему-то всплыло, как всей бригадой ездили на речку, когда практику проходил на заводе. В последний момент появилась цеховая фифочка, нормировщица. Всегда ярко накрашенная, с длиннющими кровавыми ногтями, с морковными губищами, вся напомаженная, наштукатуренная. Всегда восторженная, в ладошки хлопала – радовалась. Странная какая-то. Прям дурочка… И эта фифочка, как её все называли, захотела на пчёлок посмотреть, кто мёд в баночках приносит, как она сказала, и помчалась к ульям, которые стояли вдоль опушки. Не успели предупредить, может, не захотели… «Ой, мальчики, а что это за полосатенькие мушки?» – и сцапала пчёл, ползающих по крышке улья, словно никогда не видела. А следом на фифу набросился весь пчелиный рой. И такой визг, такая ругань разнеслись по реке, что рыба выскакивала из воды, а мужики восхищённо языками зацокали, услышав матерщину. И фифочка, ломая каблуки, как была в нарядном платье, так и сиганула в воду, но было поздно. Потом долго на больничном сидела, морду разнесло шире зеркала. Тьфу ты, бестолочь…

Иван Фалугин чертыхнулся, почёсывая впалую грудь. Странно, почему эта фифочка вспомнилась. Да ну её, дуру этакую… И сгорбился, задумавшись…

И опять закрутилась мозаика, но уже из детства, где с мальчишками, не предупреждая родителей, убегали на речку. На берегу бросали удочки и с разбегу, прямо в одёжке, влетали в воду, а она была тёплая-претёплая, словно молоко парное. Весь день ловили рыбу на перекатах и в заводях. Картоху пекли, какую исподтишка прихватывали с собой, и рыбу съедали, какую налавливали, а вечером возвращались чумазые, грязные и опасливо расходились по домам, вдруг отцы устроят взбучку, что весь день промотались и ничего по хозяйству не сделали, что велено было. Мать всегда ругалась, если Иван убегал на речку. Они боялись, что тоже утонет. И если Иван задерживался и возвращался затемно, мать в сердцах хваталась за отцовский ремень и лупцевала, а потом прижимала его к себе и тихо-тихо плакала, а он стоял и тоже шмыгал носом…

Иван Фалугин поёжился, набросил рубаху на плечи. Опять братишка перед глазами. А старшая сестра никогда не говорила про него. Отмалчивалась. Может, оставаясь одна, думала про Петруху, а на людях не показывала. Избегала разговоры. Потому что нельзя. Потому что начальница. Всегда в чёрном костюме и с чёрной папкой под мышкой, строгая, всегда хмурая и брови сошлись на переносице, словно думу думает, а глаза прячет за очками. Попробуй разгляди, что за ними делается. У неё голова другими делами занята, а не братом Петькой – это же давно было. Столько лет прошло. Стёрлось из памяти. Здесь бы родителей не забыть, а уж… Иван Фалугин встрепенулся, оглянулся на жену, потом посмотрел на улицу, где сидела Танька с хахалем, и снова закружились мысли, бесконечные думки. Вспомнил мать с отцом и Петьку, и тут же о себе с женой подумал. Вон, к примеру, взять братишку. Родители до последнего дня говорили о нём, а мать почти каждый день на могилку ходила, его проведывала, благо мазарки неподалеку, на взгорок поднялся, берёзовый колок, а там оградки виднеются. Рукой подать от дома. И умерла там же, присела на лавочку, прислонилась к берёзке и всё. Кинулись искать, а мать сидит возле оградки, лицо чистое, аж светится. Наверное, с Петькой встретилась. Там и похоронили.

Иван не забыл братишку, сестра, правда, отмалчивается, а некоторые родственники переспрашивают, кто такой – этот Петруха, словно никогда не слышали про него. Странно люди устроены, при жизни не хотят знать, а после смерти тем более. Вот интересно, когда время настанет и его отнесут на мазарки, будут навещать или нет. Ну, Маруська, наверное, придёт. Она уж точно придёт – это факт. Что ни говори, а всё-таки хорошо прожили жизнь. Детей нарожали и выучили, а когда они оперились, в жизнь отпустили. Вон Маруся ни разу кулака не видела. Всегда перед соседками хвасталась. Правда, были скандалы, но так, по мелочи. Да, выпивал. Иной раз на бровях приползал, а Маша не ругалась. Быстренько одежду стащит, на кровать завалит борова эдакого и утыркает спать. Правда, утром мораль читала. А как же без этого? Но понапрасну не ругалась, как другие бабы, не была злопамятной, а носом ткнёт и всё. Стыдно, правда, очень стыдно было, но терпел, сам же виноват. Ага, ребятишки не забудут,