Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов Страница 64

нависли тёмные тучи, а дождя не было. Разметался на берегу братишка, разоспался. Кое-как добудились, когда смерклось. Отец ушицу сварганил. Похлебали. И прилегли возле костерка. Иван сразу засопел, а батя ещё налаживал снасти, потом прилёг на траву и не заметил, как уснул, а Петька остался возле костра. Всё сидел, соловьёв передразнивал. А ночью отец вскинулся. Показалось, кто-то закричал. Смотрит, младшего нигде не видно. Бросился вдоль берега. Зовёт сына. Петька не отзывается. Долго метался батя, освещая кусты, нависшие над рекой, тёмную воду, но Петьки не было. Сердцем почуял, что пришла беда. И тогда отец закричал: сильно, протяжно и больно. Ивану велел мужиков на помощь звать, а сам опять стал метаться вдоль реки и разыскивать сына.

Иван помчался, а отовсюду неслись соловьиные трели, словно птицы старались перепеть друг друга или что-то рассказать хотели… Мгла вокруг, хоть глаз выколи. Вытянутой руки не видно. И он бежал, задыхаясь, по земле, над землей и внутри ночи, чувствуя терпко-сладковатый запах трав и горьковатый запах черёмухи, которой в округе было немерено, и, когда она цвела, над деревней нависали черёмуховые облака. Этот запах он запомнил на всю жизнь, а ещё соловьиные трели, которые сопровождали его, дорогу указывали.

Он падал и поднимался, бежал и задыхался, переходил на шаг, но опять срывался и мчался, пока не добрался до деревни. Глухая ночь. В редких домах виднелся тусклый свет или огоньки лампадок. Иван перевалился через забор, вскарабкался на завалинку и заколотил в окно, поднимая соседей. Бросился к другому двору, и там забарабанил, потом к третьему, четвёртому… И так, пока не поднял мужиков и не разбудил мать. Он кричал во все горло, а потом помчался обратно, показывая дорогу. И опять закричал: тоненько, протяжно и больно.

Всю ночь мужики с баграми и бреднями мотались по реке, бороздили омутки и заводи. А нашли Петьку неподалеку. Буквально в двух шагах от стоянки. Под вывороченное бревно-топляк затянуло, где запутался в корнях, зацепившись рубашонкой. Достали его, на берег вынесли и положили возле костра на траву. Подбежал Иван, увидел отца, который сидел на бревне и не двигался, смотрел куда-то в чёрную ночь и беззвучно плакал, а глаза были сухие. И рядом с ним на охапке повядшей травы лежал братишка: бледный, тёмный чубчик прилип ко лбу, с синюшными губами, и какой-то вытянутый, словно успел подрасти за это время, пока Иван бегал в деревню. Следом в ночи разнёсся долгий протяжный крик – это мать заголосила, увидев младшенького, и, схватив на руки, запричитала ещё громче.

И были тихие похороны. Несколько стариков и старух, кто-то ещё заходил… Тёмные одежды, скорбные лица, разговоры ни о чём. Запах ладана и воска. Бабка-читалка с потрёпанной книгой возле небольшого игрушечного гробика, который сколотил одноногий сосед, дядька Арсений, а в гробике лежал Петька: чистенький, в новенькой рубашке в мелкую клеточку (почему-то запомнилось), руки на груди, а на лбу какая-то полоска. Мать с отцом замерли на табуретках. Старшая сестра забилась в угол и молчала, ни слезинки не проронила. Иван не помнил, как прошли похороны, безликие соседи крестились и проходили в избу, чтобы помянуть братишку, но всегда перед глазами Ивана Фалугина вставали лица отца и матери: осунувшиеся, почерневшие и угасшие.

Мать не смогла смириться со смертью младшенького и разболелась. Сильно. Так расхворалась, что отец бросил работу и хозяйство, и они перебрались в соседний городок, где народу больше, где побольше забот, как ни странно, и на общем фоне городской и торопливой жизни, как-то незаметно начинает исчезать печаль на сердце и на душе становится немного полегче, нежели там, в деревне, где каждый куст, каждая игрушка или вещичка напоминала о брате и сыне. Но прошло несколько лет, Ивана, после техникума, призвали в армию, а родители опять вернулись в деревню. Не дело, когда живые забывают мертвых.

Отслужив в армии, Иван Фалугин не захотел возвращаться в город, где пришлось бы скитаться по общежитиям и столовкам – суета, да и только, а вернулся в деревню, к родителям. Неделю отсыпался и отъедался на домашних харчах, нигде не появляясь, потом устроился механиком в гараж и, как с цепи сорвался, закуролесил, загулял, изредка появляясь дома, чтобы переодеться или отоспаться. Высокий был, статный, косая сажень в плечах. Девки заглядывались на него. И он не обходил вниманием. Не кружил головы девчатам, ничего не обещал, а они не спрашивали, его ночами привечали. Когда вволюшку накобелился, отец сказал, что надо жениться, и ткнул в сторону соседки, Маруськи Дёмушкиной, что будут её сватать. Раз батя велел, значит, так тому и быть. Слово отца – закон для семьи. Хорошая девка, хозяйственная. Всё в руках горело. Батя не ошибся, на неё указывая. Иван ни разу не пожалел, что послушался его и женился. А любовь… Иван как-то не задумывался. Да и не говорили про неё, как ему казалось. Столько лет с той поры пролетело. Разве сейчас вспомнишь. Иван Фалугин вздохнул. Покосился на жену. У Марии не было родителей. Её отца давно уж снесли на мазарки, а мать уехала за длинным рублем, устроилась где-то на краю земли и не вернулась. Исчезла. Подавали в розыск, но затерялись следы. Сгинула мать, словно её и не было на белом свете. Бабка Люба воспитывала, на ноги ставила Маруську. Хозяйственная девка выросла, даже красивая, как болтали в деревне. Месяц-другой погулял с Марусей, в кино водил, на танцы в клуб, а осенью, когда убрали урожай, расписались в сельсовете. Вот и вся любовь. Правда, что-то такое появилось у него в душе, чего не мог объяснить себе, а сердце, словно в кулак сжимало, когда она рядышком присаживалась. Иван неуклюже погладит по плечу, прижмёт к себе и молчит. А вечерами, после работы, он отмахивался от мужиков, которые направлялись в пивнушку или в магазин за бутылкой, и торопился домой, где жена ждала. Детишек нарожали. Закрутилось колесо жизни: дом, работа, в выходные к матери с отцом, чтобы помочь по хозяйству. А если вырывались в город, брали с собой ребятишек, театров не было, но в музее бывали или в кино ходили, а ещё любили цирк, где вволю смеялись над клоунами, а затем в парке или в кафе ели мороженое. Много. Всей семьёй. Потом возвращались в деревню и снова начиналась жизнь по кругу: дом, работа, родители… Пролетели годы, уж порог близко, а он не помнил, когда в последний раз с Марией разговаривали про эту самую любовь. Да и нужно ли? Просто жили,