Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул Страница 63

– Позволю себе спросить, ваша милость, что вынуждает вас так думать?

– Видите ли, разъединение наших церквей не столько связано с вопросами доктрин. В общем, не столько дискуссия на тему филиокве – добавления латинянами в никео-константинопольский Символ веры формулы об исхождении Святого Духа от Отца и Сына, – составляет истинную проблему всего диспута.

– В самом деле? – Козимо не очень разбирался в богословских вопросах, однако через своих информаторов пристально следил за тем, что происходило на соборе в Ферраре. И полагал, что краеугольным камнем разногласий и основной причиной бесконечных дискуссий между латинской и греческой церквями является утверждение, что Святой Дух исходит от Отца и Сына, внесенное в никео-константинопольский Символ веры.

– Видите ли, по этому вопросу, говоря по правде, никто не намеревается возражать, при условии что не изменится формальное примирительное выражение никео-константинопольского Символа. Однако, друг мой, то, что на самом деле меня удручает в формальном объединении двух церквей, – это остающийся за рамками заседаний вопрос, который включает в себя сложнейшие политические и культурные аспекты, уходящие своими корнями в глубину веков.

Изумление Козимо нарастало. И он решился говорить откровенно.

– Я полагал, что причины диспута не связаны с политикой.

– Друг мой, конечно же, догматические дискуссии имеют большое значение. Тем паче что к уже упомянутому мною вопросу добавляется еще один: ежели римская церковь может в одностороннем порядке изменить общий для всех христиан Символ веры, одобренный Вселенскими соборами, вставив филиокве, то тогда она дойдет до утверждения де-факто своего главенства, что, совершенно очевидно, является неприемлемым. А как следует относиться к тому, что Запад оставил на произвол судьбы и даже, хуже того, разрушил за последние века, в особенности своими крестовыми походами, такой город, как Константинополь, так и не защитив последний оплот Восточной Римской империи от берущих его в кольцо османов? По-вашему, разве эти причины не являются более чем достаточными, дабы оправдать чувство отторжения, если не сказать более – ненависти, питаемое многими монахами, иерархами и архонтами, живущими в наших землях? Человек, который сейчас говорит с вами, относится к тем, кто более всего стремится к объединению. Без сомнений, Византия допускала ошибки: она изолировалась и истово защищает автономию, которая со временем превратилась в бессмысленную гордыню и самонадеянность; и это не говоря уже о повсеместно распространившейся в последнее время коррупции, о никчемности и бездеятельности некоторых византийских императоров. И упомянутые просчеты никак не назовешь мелкими. Однако верно и то, что, когда после крестовых походов и набегов вывозились сокровища Византии, когда генуэзские и венецианские торговцы в своих сомнительных сделках использовали ее территории, как земли для разграбления, – отстаивание автономии и высокомерная политика изоляции казались нам единственным путем выживания. И несмотря на все это, говорю я вам со всей искренностью, сегодня император Константинопольский собственной персоной прибыл в ваш город, дабы просить помощи у западного мира. Того, который многие века бросал нас в беде, грабил, оскорблял наше достоинство. Как вы понимаете, мое сердце кровоточит, когда я произношу эти слова. И потому стремление к объединению церквей связано также с надеждой на то, что нам удастся сохранить культуру, кою мы рискуем потерять под османским игом.

Слушая архиепископа, Козимо чувствовал в его словах глубокую печаль. И в очередной раз ясно осознал, что собор являлся не только попыткой примирения по вопросам исхождения Святого Духа и главенства римского папы как наследника святого Петра во вселенской церкви, – но и попыткой сохранить единственный оставшийся мостик меж двумя культурами, дабы не позволить погаснуть последней искре христианства на Востоке. Конечно, это стало бы концом главенства римской церкви, однако падение Византии означало бы отмену тысячелетней истории и уничтожение памяти.

– Ваша милость, то, что вы говорите, видится мне настолько неутешительным, что я с трудом нахожу слова, чтобы выразить это; понимаю я также и то, сколь много ошибок совершено нами. Знаю наверняка, что раздробленность Запада, многочисленные синьории и герцогства, составляющие его, вовсе не способствуют тому, чтобы иметь единую позицию, которая помогла бы примирению наших церквей. Однако именно такую цель поставил себе этот собор, и моя задача – образовать союз, который, через нашего понтифика, объединил бы противоречивые позиции, дабы папе – вместе с христианскими суверенами и владыками – удалось как можно скорее назначить новый крестовый поход и вернуть Константинополь под свое крыло и защиту. Мы должны сохранить и распространить ростки такой важной для нас культуры, потому как все мы – ее дети. Посмотрите на наши церкви, палаццо; посетите, ежели удастся, наши библиотеки; Бог свидетель тому, сколько усилий мы прикладываем во Флоренции, дабы достичь сей благой цели. И ваше присутствие здесь, как и многих других интеллектуалов и гуманистов, каковые прибыли в наш город, может явиться той путеводной звездой, тем лучом света, который решительным образом всколыхнет в людях подобное чувство и остроту восприятия!

– Мой дорогой Козимо, при этих ваших словах сердце мое устремляется к небесам. Папа Евгений IV возлагает большие надежды на ваши необычайные способности, и позволю себе сказать, что подобная уверенность полностью подтверждается словами, кои я только что услышал. Как вы наверняка поняли, объединение зиждется на политическом и культурном сближении наших миров. Потому я приложу все силы, дабы с наибольшей пользой употребить предоставленные мне возможности, и постараюсь получше узнать ваш удивительный город. Надеюсь, вы не откажетесь составить мне компанию и стать моим проводником: кому, как не вам, известно, какие тайны и сокровища хранит Флоренция. Не думаю, что мне выпала бы большая удача, нежели провести эти дни в вашем обществе.

Сказав это, Виссарион приблизился к Козимо и обнял его. Правитель Флоренции настолько растерялся от этого сколь внезапного, столь и искреннего проявления чувств, что ему понадобилось несколько секунд, дабы осознать происходящее и ответить на дружеский жест; однако, придя в себя, он со всей теплотой и сердечностью, на какие был способен, обнял архиепископа.

Когда они прощались, Виссарион посмотрел ему в глаза. В его взгляде Козимо прочел не только искренность и умение прощать, но силу и твердость духа; обмануть ожидания такого человека ему ни в коем случае не хотелось бы.

45. Военный совет

– Мы должны уничтожить Флоренцию, ваша милость, ждать больше нельзя. Медичи становятся слишком сильными и влиятельными, – настаивал Ринальдо дельи Альбицци. – То, что Козимо удалось перенести Вселенский собор в свой город, говорит о его недюжинных талантах. Он стремится упрочить союз с папой.

– Да уж, – подтвердил Никколо Пиччинино. – И если начистоту, я бы на вашем