Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев Страница 62

– Как мать?

– Нормально.

– Как Митька?

– Дурака валяет, – раздражённо произнесла Людка.

Отец, обернувшись, весело крикнул:

– Налетай, народ, обед принесли.

Повторять не пришлось. Все словно ждали приглашения.

Бидон опустел мгновенно, и отец, отдавая его Людке, сказал строго:

– Больше не приходи, опасно стало. Поняла?

– Поняла, – огрызнулась Людка.

И, кивнув в сторону навалившихся на принесённое, добавил:

– И матери передай спасибо и от меня, и от всех. Пусть не волнуется. Ну, иди, иди, чего стоишь?

Людке хотелось побыть среди этих людей, повидать своего знакомого, может, даже поболтать с ним, но, постеснявшись отца, поглядела туда, где он мог быть. Постояла в надежде, что он, увидев её, сам подойдёт. Но его нигде не было видно. Отец, не понимая её переживаний, кивая в сторону дома, сказал строго:

– Ступай домой. Матери и Митьке привет передай.

И она, помахивая пустым бидоном, несколько раз оглянувшись, пошла домой. По дороге подумала, что мать будет приставать с расспросами, а рассказывать особо было нечего. И она оказалась права. Мать, увидев её в дверях, с дрожью в голосе спросила:

– Как он там?

– Привет передал. А так всё нормально. Только сказал, чтоб не приходили, а то опасно.

Быстро скинула пальто и юркнула за занавеску. Мать хотела ещё что-нибудь спросить, но подумала, что из дочери лишнего слова не вытащишь, и промолчала. Подумала о нём и беззвучно заплакала, и мысли были одна тяжелей другой: вдруг убьют, вдруг ранят?

И от этого заплакала ещё сильней, и некому было успокоить её растревоженное сердце.

4

Людка ушла, и Степан, провожая её взглядом, пока не завернула за кирпичную ограду кладбища, задумался, и ему стало не по себе. Мысли одолевали одна чернее другой: вдруг его убьют, и как они без него будут. Ладно Людка, девка с характером, за неё не сильно переживал: себя в обиду не даст.

Митька беспокоил его больше. Ветер у него ещё в голове, и нет в нём ни капли серьёзности. Кем-то он без него вырастет? А хотелось бы, чтобы и сын стал таким, как он, чтобы голова и руки работали в одной смычке, чтобы люди при встрече улыбались и говорили ему:

– Да, Степан, сын-то у тебя голова!

А он бы, посмеиваясь, отвечал:

– Есть в кого.

Суждено ли это увидеть ему? Суждено ли? А больше всего боялся Степан остаться калекой. И будет на шее жены сидеть и горевать, что не сможет он не то что жену и детей кормить, а и делом заниматься. А без дела кто он, дырка от бублика. Как говорится: ни богу свечка, ни чёрту кочерга. Будут навещать с работы, рассказывать, какие там дела, и вспоминать прошлое:

– Да, Степан, нынешний-то наладчик – не то что ты. Он тебе и в подмётки не годится. Один гонор, да и только. А разумения в голове нет. Одно слово – пустозвон.

И горько ему будет слышать не то, что какой-то человек, хуже него, к делу приставлен. После, когда уйдут, плакать захочется, что столько ещё мог сделать, а лежит колода колодой, у которой только и дел, что пожрать и поспать. И бессилие будет рвать его на части, и будет в сердцах думать: «Лучше б убило».

И, не зная, чем отвлечься от этих мыслей, стал чистить винтовку.

5

Сколько времени ещё томил бы Степан своё сердце, но немцы, прервав его мысли, полезли из Рогожки на Красный Перекоп.

И теперь надо войти в это состояние, когда целишься, стреляешь, опять целишься, а заслышав свист, приседаешь, прижимаешься к стенке окопа. После взрыва трясёшь головой, чтобы уши, придавленные грохотом, вернулись в нормальное состояние. И опять целишься, стреляешь. И вроде невелика наука, но уже каким-то другим чутьём начинаешь распознавать, что делать, словно это не он, а другой человек, который воинскую службу понял раньше и лучше его.

Танки ползли, но теперь они уже не страшили Степана, как раньше. Многоразовые наскоки немцев только укрепили веру людей в себя.

И зенитчики не суетились, не нервничали, делая упреждение, всё-таки танк не стоит, а движется, поэтому снаряд за снарядом спокойно посылали в цель. И не прыгали, и не радовались подбитому, а только скороговоркой, слегка улыбнувшись, с радостью бормотали:

– Получил, гадина.

И спокойно со знанием выполненного долга доворачивали ствол на следующую цель.

И только после боя, присев у орудия, курили и даже не смотрели в ту сторону, где догорали подбитые танки, а думали о чём-то своём: о доме, о жене, о детях. И от этого на душе становилось спокойнее.

И пока немцы, получив в очередной раз по мордасам, не лезли, они сидели, наслаждаясь тишиной и покоем, словно не война кругом, а тяжёлая работа, которую они выполнили и могут пока не думать о ней.

Принесли поесть, и они оторвались от своих размышлений и сосредоточились на том, чтобы успокоить требующий еды желудок. Потому что после боя есть хочется, хоть кричи. Это понятно: подносчики и заряжающие стальных болванок натаскались так, что рук не чувствуют. Наводчику вроде легко, но во время боя он весь на нервах, так что после рубаха на спине мокрая, хоть выжимай.

6

Очень хотелось Митьке сбегать и посмотреть, как идёт бой возле Красного Перекопа. Но мать, если узнает, такой крик поднимет, что лучше на улицу носа не высовывать, а если пожалуется отцу, то Митька сразу узнает, почём фунт лиха.

Поэтому, сняв светомаскировку, с тоской смотрел в окно. Так уже было, когда схватил воспаление лёгких, просидел дома безвылазно летом целый месяц, но теперь он здоров, а приходится сидеть дома. Это Людка возьмёт толстую книгу и будет часами читать от корки до корки, по ей хоть трава не расти.

Хотелось от такой несправедливости расплакаться, но он сдерживал себя. Людка, увидев его заплаканное лицо, будет, показывая язык, дразнить:

– Плакса, вакса, гуталин, на носу горячий блин.

И мать, выглянув из комнаты, будет расстраиваться из-за них. А этого Митька не хотел, поэтому часто, глубоко вдыхал в себя воздух и этим не давал слезам вырваться наружу. Но за окном не было ничего интересного, и он прилёг. Но и лежать не хотелось, а что делать, не знал.

За что я воюю?

1

Иоахим Венцель, как же ты сегодня промок! Шинель давила на плечи, как стокилограммовая гиря. Если бы только пропитавшая её насквозь ледяная вода не стекала по спине, остальное можно терпеть.

Только две мысли в твоей голове, Иоахим Венцель.