Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин Страница 62

необитаемом острове, какая тут разница – на Грумант они попадали иль с промысла; не станем и привязывать к ним сказочного Робинзона Крузо из южного острова: каждый проживал свою судьбу, и оставим этот сюжет «одиночества» беллетристам. Да и я не буду больше возвращаться к повести Леруа, написанной наезжим господином довольно неряшливо, с той степенью таланта, каким наделил француза Господь; но даже то, что вышло из-под пера ученого гостя, – несомненно, достойно похвалы; ведь с помощью графа Шувалова Леруа вызволил четверых мезенских простецов из небытия и показал нам, каков крестьянский характер, угодивший в испытание. Леруа возвел мужиков в герои, а они и были таковыми, достойными удивления и восхищения. И это разве не диво? И частица этого чуда принадлежит и ученому французу, посвятившему большую часть своей жизни описанию испытания человеческого духа… А сколько выпало подобных судеб из народной памяти?

Я по себе знаю, что даже сутки прожить в тайге зимою надобно большое терпение, потому у северного охотника было на путике две разволочные избушки в оба конца, где можно было заночевать, пройдя все ухожье по ловушкам в сорок-пятьдесят верст на лыжах по глубокому сыпучему снегу. Самое скверное – коротать ночь в зимней тайге, потому у всех охотников ноет промороженная спина. Как говорят промысловики: к старости настуженные ноги ноют, руки тоскнут… Но эти тягости – добровольная плата за ту волю, которую обретает охотник. Они же и утверждают: «Охота пуще неволи… Хотите попробовать – идите к нам». Как говорят монахи про житье в монастыре: «Кабы знал народ, как здесь хорошо, все бы побежали к нам. Но если б знали, как тяжело тут, никто бы не пошел».

…С тягостными чувствами вернулись промышленники с берега, не найдя своего судна. Еще с вечера ветринушка заподувал с ледяными зарядами, море запоходило от «ветришша», волна в самое небо. Натопили русскую печь, наварили оленины, поели, залезли на угревную лежанку – и храпака. Набродились за зверем, крепко приустали. А как хорошо спится под унывную музыку ветра, век бы не вставал. Вот и проспали, грешные, свою посудину, пропала не вем куда в распахе моря. Да и что толку, если бы и не проспали, какая от них польза, если бы побежали на выручку по вздыбленному льду? «Чтобы море в общем груду взяло к себе?»

Помолились староверы Зосиме и Савватию, соловецким угодничкам, чтобы не оставили в беде, а прислали какое мимоходящее суденко по случаю на выручку бедствующим. Потом помолчали, мысленно прощаясь с родными, отстранясь друг от друга, каждый в своих думах. Прошла минута-другая, подкормщик Алексей Иньков стегнул себя ладонями по коленам, не давая унынию хозяевать над невольными невольниками, поднялся с лавки. Этот жест был вернее всяких слов: надо жить! Русскому промышленнику только взяться за дело, а руки сами себе заботу найдут…

Изба была из «мяндового» леса и лет чрез двадцать прохудилась, поехало окладное, поддали нижние венцы, мох из пазьев повысыпался, досчатая кровля поистлела, на лежанке печки, битой из глины, от дождей плесень, кожаные петли на дверях слетели с деревянных спиц, – в таком житьишке негоже в зиму вступать. Двинулись на ближнее болотце, надрали моху, законопатили стены, обложили обрезками оленьих шкур ободверины, наличники, волочильные доски на оконцах, накопали глины, обмазали печь, залепили дырья в углах и по низу зимовья. Староверская изба просторная, ставлена на артель в пятнадцать мужиков, видно, что порядок блюли, в сенях лари, заметенные от мучной пыли, полицы для вареной рыбы и мяса прибраны хозяйской рукою истинного охотника, не терпящего беспорядка, но в избе давно не сыпывали, и лавки на хромых ногах едва держат постояльца. Когда в избе не живут, ее скоро забирает сиротское запустение и скорбный дух старческого увядания. Дожди, ветры, вьюги скоро съедают становьё, превращают в труху; снаружи поглядеть беглым взглядом, вроде бы никаких перемен, красовитое, еще годное для житья, а внутри уже мрак запустения и умирания: требует храмина хозяйских рук, чтобы ожила каждым бревешком, тоскливо посунувшимся к Грумантским каменным осыпям. Съедет на землю крыша, и мезенское промысловое житье тут же рухнет, останется только очертание былого образа…

Русский мужик, если не пал духом, умеет сделать все, даже суп из топора сварить. И то, что говорится в сказках, все истинная правда: и про ковер-самолет, и про русскую печь, что ездит по бездорожью, и про щуку, что исполнит тебе любой каприз, и про царевну-лягушку, и про хрустальный мост, который Иванушка-«дурачок» волшебным образом выстроил за одну ночь по доброй своей душе, влюбил в себя царскую дочь, женился на ней, верховодке, и взял за нее приданым огромное царство-государство, так это все, братцы мои, чистая правда.

Четыре мужика в самой разовой поре, да когда и выпить негде (ни трактира возле, ни харчевни, ни корчмы, ни винной лавки), даже не то косушку не опрокинуть, но и губ не омочить – остается одна лишь работа, тем более что время поджимает, мир тускнеет, и солнце уже завалилось за острые горы Груманта, лишь изредка загорятся его гранитные вершины нестерпимо ярким пламенем – и сгаснут, и тут приплывут от Матки хрустальные дворцы и тесно встанут кругом Архипелага Тысячи Островов.

Если для Леруа кажутся необычными все практические дела по обустройству становья, то для мезенских мужиков, блюдущих домашнее хозяйство по заповедным, неписаным законам островной жизни (ни на кого не надейся, все делай своими руками, кормися со своей земли), обустройство зимовья – самый обычный урок: сначала осмотрись вокруг себя хорошенько, примерься умом, с чего начинать, засучивай рукава и, не промедля, берись за работу. А русский крестьянин, тем более русский скиф с Ледяного океана, умеет делать все сам, потому что у него руки ладно пришиты, иначе бы мореходцу не живать в этих «окаянных» условиях: он «и швец, и жнец, и на дуде игрец».

К примеру взять: сохранилась фотография моего прадеда Назара Личутина в кругу семьи: представительный староверец с длинной бородой веником, высокий лоб, независимый взгляд: на венских стульях сидят семеро сыновей и дочь, все с музыкальными инструментами: кто с гармонью, кто со скрипкой, гитарой, мандолиной, балалайкой – домашний оркестр. Крайним стоит мой дед Петр Назарович Личутин, почтовый чиновник низшего класса, мелкий ростом, какой-то квелый, нерешительный, руки ничем не заняты, наверное, к музыке был равнодушен. Таким я его и запомнил – почтовым служащим. Но сыновья хорошо владели инструментом: баяном, гитарой, мандолиной… Из Назаровичей уже никто не ходил в океан, все служили в Архангельской губернии по чиновничьей части. Петр Назарович, хотя и почтовый