Чёрная речка - Дмитрий Львович Быков Страница 62

Он говорит: поляки за вас сделали три четверти работы, сделайте последнее усилие и установите свободу, всё для этого созрело! Да какой же русский примет подаяние из чуждых рук? Пушкин вдарился теперь в скепсис, подобный тому, который продиктовал некогда «Свободы сеятель пустынный»; настроение, конечно, прошло, он вообще был отходчив — но стихи остались и многих смутили.

А что же, неправда? Человеку, верящему только в зримую реальность, предоставляются все основания для совершенной безнадёжности. Бездна между русским царём и русским мужиком, положим, велика и, так сказать, неперескочима; но бездна между Россией и прочим миром такова, что на её фоне все русские трещины не более как щели! Неужели ты не понимаешь, Герцен, говорил ему Пушкин, непозволительно распалясь и чувствуя уже головную боль от напора крови, неужели ты не понимаешь, что и Наполеон обещал свободу (положим, врал, а может, и не врал) — но свобода из чужих рук России хуже адского пламени. Пойми, Герцен, Россию всегда можно будет объединить войной или призраком войны; скажи им сейчас, что африканское племя моих предков угрожает Москве, они, знать не зная, где Африка, начнут записываться туда добровольцами, а заодно придушат всех своих вольнодумцев за недостаток патриотизма. Это так устроено, и этого ты не перезвонишь никаким колоколом: Россия с остальным миром несовместима, и в пределе своего развития она ещё поставит мир перед выбором: или мы, или вы. А как победить Россию нельзя ввиду огромности земли и неистощимости народного терпения, то и нельзя предсказать, кого в конце концов выберет Господь, который так-таки на стороне больших батальонов. Спроси меня, хотя бы и после двадцати шести лет жизни в Европе: готов ли я пожертвовать Россией при таком выборе? Готов ли я согласиться, чтобы её, со всеми её пытками и подземельями, не было? Да ведь я нигде, кроме неё, невозможен; колос растёт из весьма грязной почвы, но эта почва — вся его пища, и нигде больше ему не взойти! Конечно, ты скажешь: и к чёртовой матери такой колос; но и сам-то ты разве из другой грязи вознёс свою буйную голову? Кому и нужна Россия, кроме нас — которые, как выяснилось, не нужны ей совершенно. Пойми, что в конце концов мир встанет перед выбором — она или все остальные; и даже если мир выберет себя, мы по праву рождения выберем её. Не является ли тебе в страшных снах зрелище русских войск, входящих в Лондон и тащащих тебя к ответу? Пари держу, что ты ещё и поприветствуешь их на чистом русском: вас, кто меня уничтожит… Это, кажется, что-то из Огарёва, или такая же плоская чушь. Разве что в Америку успеешь убежать, да и то не поручусь, что там не начнётся то же самое. Ведь мы с Америкой, начал он, стремительно увлекаясь мыслью, как те близнецы, что в утробе слиплись и связаны общей кровеносной системой; у нас в кунсткамере есть такие. Один был пьяница, другой трезвенник, но, когда пил один, пьянели оба. Так вот, у нас же всё в одно время! Они развились в результате колонизации — и нас так же колонизировали немцы; восстание Пугачёва у нас — восстание и революция у них; у нас только что отменили рабство, у них сейчас война из-за этого… Так что, когда ты сбежишь сюда от войны, у них, пожалуй, будет всё то же самое — куда бы ни сбежал, на всех стихиях найдёшь одно и то же. У меня и об этом уже было.

— Ах, Пушкин, — сказал Герцен, — думал ли я, что ты, певец вольности, будешь уговаривать меня, что всё безнадёжно? Что любая вольность побеждается патриотизмом?

— Ах нет, — отвечал Пушкин, — вовсе не безнадёжно. Я просто веду к тому, что мы всё равно ничего не можем изменить — так не предаться ли нам вольному искусству? Паситесь, мирные народы, а мы будем воспевать цветочки, птичек… Намекни на это твоему Огарёву, возможно, он перестанет тратить жизнь на Россию и ещё напишет что-нибудь. Он всё-таки не без способностей.

— А Россия? — с тоской спросил Герцен.

— А Россия, — весело отвечал Пушкин, — будет по-прежнему плодить таких, как мы с тобой, и сплавлять их по Чёрной речке, покамест не истощится. Тогда-то она и пойдёт войной на весь мир, потому что сохранять её будет уже не для чего. Но Достоевского, — добавил он, — Достоевского оставь там. Зачем он здесь нужен? Здесь и так полно сочинителей полицейских романов с истерикой, только здесь роман отдельно, а фельетон отдельно.

Достоевский сильно обиделся и написал гневный фельетон «Зимние заметки о летних впечатлениях» — о том, что ему не очень-то и хотелось.

Господи, скорее, скорее бы уже!

4

Но отчаяние прошло, и он заставил ещё раз говорить о себе — последний раз, не считая памятника. Тут он был уже ни при чём — обсуждали не его, а мардонг, как с лёгкой руки одного ученика стали называть прижизненные памятники, все эти, знаете, собрания сочинений, воспоминаний и сплетен. Он не особенно заботился о том, что останется в России, ибо вылетел за её пределы. Но ему досадно было, что заветное творение понимают так превратно. Неясно было, что делать, — и он решился.

Его давно занимал вопрос о реформе русских тюрем, всё больше превращавшихся в ад по мере усиления полицейского террора. Вдобавок его томило чувство вины, потому что один мальчик сел за его рецензию, а по сути — прокламацию. Прокламация была с прямыми цитатами из письма про топор: «Нам остаётся только дать им последний толчок и забросать грязью их смердящие трупы». Это была его авторская метка, указание грядущему филологу, что у письма и прокламации один автор. Статья была в защиту Герцена, на которого в лучших отечественных традициях клеветали совершенно по-булгарински. Да, собственно, это и был Фаддей, что мы разводим антимонии? Все знали, что он имитировал свою смерть, жил в Петербурге под именем барона Фиркса и писал теперь под псевдонимом, причём и тоньше, и грязней, чем раньше. На случай, если льва не узнают по когтям, он все свои псевдонимы начинал с «Ф»; отказался-таки от неприличной фиты, фетюк этакой, но звук сохранил, старый фигляр.

В брошюре, опять-таки в лучших традициях, опровергался слух о том, что Герцена собираются убить. Герцен никому не нужен, утверждал Фаддей под безвкусным псевдонимом Шедо-Ферроти. Мёртвый Герцен опасней живого. Ещё чего, убивать его. Фанфарон, напирая на «ф», повторял Фаддей. Герцена он ненавидел люто. Пушкин узнал Фаддея по неискоренимой, неотмываемой подлости, сквозящей в каждой строке. Он думал написать донос о его неблагонадёжности — в 1829 году он уже пожаловался Бенкендорфу на неприличный булгаринский тон, но теперь Бенкендорфа не было, лично обратиться было не к кому, кроме разве Горчакова, которого не хотелось отвлекать на пустяки. Он решил вспомнить Феофилакта Косичкина и написать Фаддею в прежнем духе, так, чтобы у него подгорело. «Шедо-Ферроти, этот умственный пигмей, этот продажный памфлетист, силится доказать, что Герцен сам деспот, что он равняет себя с коронованными особами, что он только из личного властолюбия враждует с теперешним русским правительством. Доказательства очень забавны. Герцен деспот потому, что не согласился напечатать в „Колоколе“ ответ Шедо-Ферроти на письмо Герцена к русскому послу в Лондоне. Да какой же порядочный редактор журнала пустит к себе Шедо-Ферроти с его