Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин Страница 59

Вот и я с соседом Леней Шавриным плавали на карбасе к морю и с зачаленными к цинке бревнами потянулись на веслах к Мезени, в верхний конец, чтобы после из Большого Шара выкатать приплавленный лес на горку и двуручной пилою разделать на чурки, расколоть клиньями и кувалдой в поленья и на лошади привезть к дому. Помню, сколько было во мне восторга при виде поленницы и сердечной радости от праведных трудов. Долгая на северах зима, обжорная, много всего требует, и даже на нашу печку-голландку, стоявшую сиротливо в убогом углу, сколько уходило дров, и как тяжело было протопить нам комнатенку в девять квадратных метров. Без слез не вспомнить… И как тяжело доставались дрова мезенским вдовам, у кого мужики остались на войне. И вот когда нынче «богатыни», схитившие народное достояние, напыщенно читают с экрана победные реляции о героизме русского народа, у нас на родном Помезенье по-прежнему, как и в пятидесятые годы, «петаются» жители с дровами, чтобы как-то пережить очередную зиму, когда в нашем же краю, у нас под боком, добывают алмазы, нефть и газ: но, минуя древнюю Мезень русских скифов, с удивительно равнодушной к людским горестям бесстыжей душою, мимо своего народа отвозят наше же богатство в Европы, чтобы удоволить их протестатскую плоть и мимоходом, как бы заодно и вроде бы незаметно, отгрызть волчьими зубами от груды народных денег золотой слиток и воровски сунуть в свой бездонный карман… И никак не нажрутся, сволочи, и тут же насмешливо уверяют нас, доверчивых и наивных, дескать, в Германии нынче так холодно, немцам нужно обогреваться, а русские – выносливый народ, потерпят еще, они каменные и железные телом, стальные духом, они не мерзнут, они не стынут от стужи и хиуса – сурового ледяного ветра, и дьявол их не берет. А если невыносимо гнетут холода, то пусть съезжают с родных краев в центральную Русь, где теплее…

Груманту этого дарового топлива не доставалось: топили печки останками разбитых кораблей и что привезут с собой на судне.

Леруа и не мог всего знать, да от него и не требовалось этого, но, служа русскому богатому графу, получая солидное жалованье, хваткий француз сразу уловил необычность сюжета и мог бы, наверное, подробнее расспросить мезенских мужиков. Неизвестно, кто был у богатени кормщиком: если малоопытный – другое дело, иль случайный на коче мореходец. А опытные поморы загодя по многим признакам узнавали смену погоды, приближение шторма или супротивного ветра, который не только прижмет к губе ледяное поле, но и возьмет корабль в клещи. Чувствуя приближение торока, охотники торопливо снимались от становья, чтобы угодить на спутный ветер, и бросались в дорогу, положившись на Бога и на удачу… А тут отчего-то было решено отпустить команду артельщиков на берег для заготовки оленятины и поиска становья. А вдруг охотники застрянут, уйдут далеко, заплутают в поисках избы, решат заночевать, или, на ту беду, отдорный ветер унесет лодейку в голомень – да мало ли что случается под сентябрь в Ледяном океане… И вот отправили команду из четырех мезенцев с «двенадцатью пороховыми зарядами, с одним топором с запасом еды на два дня, все это противоречило обычаю поморов». Идешь на охоту на день, бери еды на неделю… Хотя в Ледяном океане на веку чего только не случалось, когда беда подстерегает на каждом шагу, успевай только поворачиваться… Это чужую беду руками разгребу… Это сразу по возвращении страдальцев с Груманта, не могли привести драматическую историю к истине, а что говорить о ней нынче, когда минуло уже почти три века…

В 1797 году уездный землемер Федор Киселев записал рассказ старого мезенского промышленника, хорошо знавшего о приключениях братанов Иньковых – Алексея и Хрисанфа. Эта запись землемера послужила как бы потверждением заметок Леруа.

«Лет за сорок до сего времени случилось на Груманте с промышленниками из Мезени следующее приключение: на одной лодье промышленники приготовились к возвращению в Архангельск, а между тем вознамерились зайти в близкое место для забрания последнего улову четырех человек из числа своего, чтобы для дороги своей запасти свежей оленины. Судно лишь только отвалило от берега, то и затерто было льдами, коими будучи разтерто, доставило погибель находящимися в нем работникам. Сие почерпнуто из других источников; из изустного же показания одного промышленника, родом мезенца же, призванного нарочно, оказалось следующее (значит, было следствие по этому происшествию, ибо подобное случалось на промыслах прежде, когда убили владельца лодьи Гвоздарева, а преступники продали судно, Норвегии, а деньги пропили, а, поскитавшись, вернулись на родину).

Допрос показал следующее: восемь судов едва успели выйти из своих становищ, как вдруг сильными противными ветрами и множеством льдин загнаны были в одну губу. Четверо промышленников, находившихся на одном из помянутых судов, отважились выйти на берег, дабы запасти себя свежим оленьим мясом (?). Непостижение сей цели, наступление ночи и внезапное нашествие свирепой бури побудили остаться их в одной найденной тут избушке: но колико жестоким поражены были отчаяния ударом, когда от одного из них, по укрощению уже погоды вышедшего и назад возвратившегося товарища, услышали, что в губе ни единого не находилось судна. Итак, будучи оставлены на берегу без всякой помощи и надежды к своему спасению и не имея нисколько хлеба, принуждены были питаться одним оленьим мясом. У них осталось только по ножу и ружью с малым количеством пороха и дроби, но когда и оное истребили и оленей стрелять было нечем, а в пище стала неминуемая надобность, то к сохранению своей жизни новое изобрели следующее средство: сыскав на берегу небольшие водою принесенные лесинки, сделали из оных луки, употребляя вместо тетивы оленьи жилы, а стрел наделав из дерева с острыми костяными копейцами. Таким образом убивали оленей, питая себя их мясом, сушив и жарив оное, а кожи употребляли вместо платья. Малое вкушение пищи, необходимая нужда в пропитании и привычка к беспрестанным трудам и движению сделали их настолько легкими, что они на всем бегу без помощи лыж могли настигать и ножом колоть оленей. В сем состоянии пробыли они семь лет, пока пришедшее туда промышленное судно не вывезло их, выключая одного умершего…»

Судя по стилю, записывал рассказ мезенского зверобоя странный судейский ярыжка из Архангелька с закостеневшей бездумной головой, писарчук явно не с Мезени, а прибываший в Слободу из губернского города для дознавания, позабывший простонародную речь, изьснявшийся в казенном присутствии расхожим чиновным языком, явно подчеркивая свою близость к барчукам, в те годы говорившим только на французском, брезгуя крестьянским словом темных