Судьбы людские - Михаил Иванович Смирнов Страница 57

Думали, враз от ворот поворот сделают родители, что без разрешения привёз невесту. Они добрались до дома, зашли, Василий поклонился родителям, а потом показал на девчушку и сказал, что это его жена. Мать как стояла, так и уселась на лавку возле окна и расплакалась. А отец, тот лишь нахмурился. Суровый мужик был! Пальцем погрозил, брови сдвинул, зыркнул исподлобья на невысокую, худенькую, словно подросток, Анфису и вышел на улицу, лишь дверь с треском захлопнулась. А они стояли возле порога и не знали, что им делать. Ладно, мать поднялась, кинулась к ним, обняла, вроде засмеялась, а у самой глаза на мокром месте. Вечером гости собрались. Долго сидели за столом, разговоры вели, а сами на них косились, оценивающе смотрели на худенькую девчушку, на Анфису, и с недоумением пожимали плечами, как это городская пигалица решилась в деревню приехать, где взрослые-то не выдерживают всю эту тяжесть, а уж куда ей-то – тростиночке. И отец весь вечер сидел хмурился, на Василия не смотрел. Осерчал, что с ним не посоветовался, привёл городскую неумеху в дом. За полночь было, когда гости разошлись. Василий вышел на крыльцо. Закурил. Сидел, поглядывая на спящую деревню, и радовался, что вернулся домой. Скрипнули доски. Рядом присел отец. Закурил. Долго молчал, искоса поглядывая на него, потом буркнул:

– Что собираешься делать? – и кивнул, словно на Анфису показал.

– Жить, – коротко сказал Василий, затушил окурок, поднялся и повторил: – Жить, как вы живёте, как другие, а может и получше всех…

И зашёл в избу, притворив дверь.

Отец лишь качнул головой, оставшись на крыльце.

Так они стали жить. Чуть свет поднималась Анфиса. Помогала матери доить корову, потом выгоняла в стадо, убиралась по хозяйству, кормила мужиков, как мать говорила, а после этого вместе с ней уходила на работу. Анфиса не жаловалась. Не умела. Василий видел, как тяжело было ей. Иногда слышал, как всхлипывала, затаившись от всех: от боли, от усталости и тяжёлой жизни, но стоило появиться кому-нибудь, как у неё просыхали глаза, и Анфиса опять хлопотала по хозяйству.

Родители не могли нарадоваться на неё. Гляди ж ты, вон как со всеми делами справляется, аж позавидовать можно. Отец всё гостинцы привозил. По нраву пришлась невестка, а уж мать как радовалась, словно у неё дочка появилась. Наверное, так и было… Родной дочкой стала. Анфиса не была балованной. Рано без родителей осталась, всё познала: и голод, и холод, и нужду. И сама потянулась к матери, прислонилась, будто родная кровинушка. Прикроют дверь в горницу, а сами шушукаются на кухоньке, всё секретами делятся, а сунься туда, вмиг выставят. Так и жили, а потом дом поставили и уже своим хозяйством зажили. Но всё равно, то родители к ним приходили, особенно когда детишки стали подрастать, то они к матери с отцом приходили и сорванцов приводили. Вот уж был тарарам в избе! Бабка не знала чем угощать, хотя и жили-то неподалеку друг от друга, но всё же – это гости, а как же! И дед радовался, а ещё больше веселились сорванцы, что воля появилась, и такое устраивали, дым коромыслом, а деда заездят, тот, бедняга, выберется на крыльцо и отдышаться не может, а ребятишки на нём висят, всё играть зовут. И дед уходил с ними играть. Что старый, что малый. А Анфиса не ругала ребят, всё смотрела на них и улыбалась…

Дед Василий завздыхал, вспоминая, как они жили. Детишек на ноги поставили и в жизнь выпустили. Сначала старший сын, Алёшенька, уехал учиться. Инженером стал. На завод устроился. Поздно женился. Еле заставили. Всё отмахивался, говорил, что на работе женат. А Василий настоял. Вроде неплохая девка досталась. Умная, а главное, что родителей уважает. Если уважает, значит, и сына будет любить. А как же иначе-то? Потом средний, Колька, ушёл в армию, а оттуда отправился на стройку, железную дорогу прокладывать. И остался там. Свою половинку встретил, и решили обживать новые места, а к ним обещали в гости приезжать. А следом младший в жизнь отправился. Правда, не захотел далеко от родителей уезжать. Нельзя, потому что младший. Он в последний путь должен проводить родителей. Так принято… И сынок остался неподалеку, в соседнем районе живёт. Часто навещает. И жена у него хорошая и работящая. Глядишь на них и себя вспоминаешь…

Давно уж разъехались ребята. Младшенький-то частенько навещает, а вот Коленька да старший – эти редко бывали. А Василий с Анфисой не обижались. Чего обижаться, ежли Коленька на другом конце света находится, а старший с работы не вылезает, днюет и ночует там. И они остались одни. День проколготятся по хозяйству, лишь бы руки да голову занять, а вечерами уходили на крутояр, на свою скамейку. Спустятся по меже, усядутся, бабка Анфиса о чём-то своём думает, а бывало, носки да варежки для внуков вязала, а он сидел, поглядывая по сторонам, курил и тоже думал. О чём? Да обо всём: про ребятишек думал, про внуков, а тут ещё нужно картошку выкопать, а там забор повалился, надо бы подправить, и на кладбище сходить, родителей проведать и оградку подправить, а младшего попросить, чтобы краску привёз, нужно памятники покрасить. Не сидел бездумно. Мысли кружились в голове. Всё сидел и перебирал, что сейчас сделать, что на «потом» оставить, а ещё надо дрова заготовить, да пальтишко бы Анфисе купить, совсем поистрепалось старое-то…

Анфиса быстро сгорела. Дед Василий не замечал, что она разболелась, а может, она скрывала, не хотела расстраивать. Всё так же улыбалась ему, иногда хмурилась, младшенький приедет с семьей, она встречает, всё готовит. Правда, уставала быстро, а дед Василий как-то не обращал на это внимания. Анфиса накапает капель, выпьет, посидит и снова хлопочет. И в последний день суетилась. Всё из шкафа повытаскивала, перебрала и уложила. Везде порядок навела. Кастрюлю щей наварила, сказала, надолго хватит. А потом, как обычно, они отправились на обрыв. Она долго сидела. Всё на речку смотрела, на далёкий лес, а вечером семейство лосей вышло, давненько не появлялись, а тут вышли и долго стояли на берегу, отдыхали, а может, слушали реку и шум катеров, что сновали туда-сюда, а потом ушли. Солнце мелькнуло, последние лучи пробежали, потемнели вскоре и исчезли. Небо глубокое стало, чистое, а по нему звёзды захороводили. И рыбаки на ночёвку стали устраиваться. Яркими огоньками костры вспыхнули. Ворохнулась птица в кустах и притихла. Ночь. И они тихонечко поднялись и пошли домой. Спать легли, Анфиса про ребятишек вспоминала в темноте, говорила, что нужно сделать,