Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин Страница 52

великий князь Иван III вовремя увидел это предательское намерение и разгромил на реке Шелони «кованую» рать Новгорода в десять тысяч конных воев. Так вот, русско-скифский окраек Скифского океана в те годы был равен большому европейскому государству: Белое (Молочное, Райское море), Кулой, Зимняя Золотица, Пинега, Мезень, Печора, Златокипящая Мангазея, Пустозерск, Северный Урал, Ямал, Колгуев, Новая Земля (Матка) – тысячи верст рек и сотен речек, озер, кишащих рыбою, болот, лесов (тайболы, суземков), которые обживались поморами две тысячи лет. Не отсюда ли тяга к походам и эпическим былинам о подвигах древних богатырей, сохранившихся только в Приполярье…

Но само-то Поморие с былой столицею русского королевства в Ростове Великом (считай, что это была большая половина Руси) кормило Московию многие века; вот и поныне страна живет от Севера, его золотом набивает вечно голодную свою казну, часто спесиво забывая о кормильце, ибо редко Северу протягивает благодарную руку помощи, но всячески выживает русского старожильца с их вековечной родины, куда угро-финны прибрели с Алтая через тысячу лет; но об этом мало кто волнуется, пытается помочь, а если и знает суть дела, то помалкивает, спрятав взгляд в землю. В старину укладывались в кремлевские амбары сотни тысяч (миллионы) соболей, шкуры и меха морского, речного и таежного зверя, мед-сырец, сало, кожи, дорогая рыба и ловчая птица; позднее золото, лес, алмазы, уголь, рыба, нынче алмазы, золото, уголь, металл, нефть и газ… Лукоморье Ледяного океана – это скрыня, набитая дороговью, бесценный бриллиант в оправе русского государства, за которым уже четыре столетия и охотится западная немчура. Но по скудости ума, черствости и лживости властей, самовлюбленности, малодушию и жадностью чиновных «супостатов», изменивших Христу и поклонившихся «золотой кукле», нынче редко кто из серьезных людей в России задумывается, что богатство государства, его мощь копились и ныне прирастают от Севера, натурою мужественного русского человека…

14

До разволочной избушки добрались при полной луне. Закодолили карбас в протоке, затащили в гору якоря, чтобы подальше от беды; снесли в хижину мешки с пушниной. Петруха вернулся в караульню, как к себе домой, – все было знакомо и обжито. Но что-то постоянно беспокоило парня, чей-то взгляд утыкался в спину, морозил хребтинку меж лопаток, теребил шерстяную вязаную рубаху-бурзунок, вроде бы знакомо щекотил, меж лопаток. Оглянется Пётра, обведет взглядом череду зубастых гор, синие тени провалищ, черные лазы в пещеры – никого: вроде бы и радостно, что отступилась ведьмачка, ушла за ледники, за болота в другие становья сыскивать себе нового любовника, но и смутно, суетно на серде, и на душе жалость и горечь.

«Не призывай! – сказал Прокопий Шуваев Пётре. – Затолкает в могилку, проклятая сучка… Ты парень в самом соку, только жить начинаешь, так не поддавайся всякой “сыкухе”, если зажгло нетерпежом, дай ей хорошей лупцовки промеж лядвий. Господи, помилуй, – окстился Проня, хорошо понимая тревогу Петрухича. – Моли Бога, парничок, чтобы отступилась совсем, злая тень, сатанино отродье. Помози, Господи, нам, грешныим, наша всечасная опора и надёжа, дай ключку подпиральную, чтобы опереться в битве с вражией силой!»

Проня Шуваев замолчал, снашивая пожитки, какие в сени, иные – в промысловый амбар. Двусаженный поминный крест приставил к передней стене избенки, глядящей в запад, на океан, понизу прикопал снегом, чтобы не обрушило ветром. Над телом Ильи Ермакова надуло высоченный сугроб. Сразу разгребать покойника не стали, уже не оставалось сил; да и стоило продумать, как и где хоронить, нынче или в июле, когда сойдут снега, приедут артельщики и с молитвами предадут тело успокоению. Обычно мертвых промышленников на Груманте не хоронили, а отпускали в океан под покров Матери Богородицы. Но Ермаков завещал предать тело земле. А где тут земля-то? Хорошо, если на два пальца. Кругом на острове гольный камень. Мелко прикопать – раздерут песцы на волоти, а сухояловые костки растащат по острову звери, расклюют птицы: и где тогда собирать останки Ермакова во Второе пришествие, когда сошедший с небес Господь совестным людям будет даровать новую жизнь? Но только тем, кто лежат в упокоении, не тревожно на месте погребения; вот тогда-то и прильнут костка к костке усопшего, и восстанет человек во всем своем облике и станет жить новый век. Так научали святые, писания и утверждали соловецкие исповедники, коих чтит северный сказитель Проня из Нижи, дескать, «нельзя ворошить «упокойника», а «пусть лежит тама, где сразу закопан»…

А Петрухе жутковато ходить по насту, под которым совсем рядом, прямо под ногами, лежит его артельный товарищ. Но, судя по девственному снегу, песцы тут не жировали и птицы не растеребили. Наверное, явятся под весну, когда зашумят ручьи и отпотеет гранит.

«Пет-ру-ша-а?! – донесся вдруг девичий голос с океана; парню поблазнило, что по водам залива приближается к берегу его Знобея и призывно машет рукою. Макаль вздрогнул, решительно окстился и поспешил спрятаться в зимовейке.

В разволочной избушке Пётре вдруг стало совсем худо, пропал интерес к еде, к вечерней выти не подошел, его охватил озноб, и в глазах появился страх. Прокопий перебирал добычу, уловленную Петрухой на кулемнике, когда подпал под девку Знобею, часто оглядывался на мальчишку, понуро сгорбившегося на лежаке, и удивленно качал головою. Складывая добычу в мешки из шкуры морского зайца, Проня насчитал двести голубых песцей.

«Господи, такого случая еще не бывало, чтобы одни голубые. Слышь, Петруха? Тебе девка-то твоя крепко пособила».

Но Пётра не отозвался, а что-то непонятное зачастил, заикаясь, свернулся корчужкою, прижался к стене: и вдруг заскрипел зубами с таким отчаянием, словно задумал выкрошить зубы; с кровью выпадут сейчас из десен, и сразу станет легче, сымется груз с души…

«Побежал на поклон к бабе своей, да?! А я тебя не спущу… Слышь меня, замухора?! – вскричал Проня и резко сбросил с парня овчинное одеяло. – А ну, вставай, замухора! Немытый, голодный в постелю улегся, грязный кушник… Какой страм, и-эх! Мало мамка за уши драла. Вот расскажу ей, чем ты на промысле занимался… Пусть порадуется за сына-отелепыша… Пей давай, ешь, и с утра чтоб на путик, замухора».

Проня напоил Петруху кислой ставкой, скормил корчик морошки, дал водки с чесноком, натер подошвы и грудь сырым медом, завернул ноги в песцовые подчеревки… Заварил в туесок брусники, ягод вереса. Парень покорно слушался, уставясь пустыми глазами в дальний угол зимовейки, откуда поманывала ему девятая дочь царя Ирода. Проня закрестил тот угол, плюнул-дунул, загрубился: «Кыш, поганка, нечистая сила, подь в тартарары». Опрокинул парня обратно на лежак, накидал всяких шабаленок, добавил в печуру дровец. Его отчаянно позывало в дрему, но Проня крепился, ждал, когда